К.С. Поздняков*

АНДРЕЙ ПЛАТОНОВ НА СТРАНИЦАХ РОМАНА ВЛАДИМИРА СОРОКИНА “ГОЛУБОЕ САЛО”

Данная работа посвящена эпизоду из романа В. Сорокина “Голубое сало”, озаглавленному “Предписание”. Роман “Голубое сало” – роман фантастический, действие происходит как в будущем, так и в видоизменённом прошлом. Ученые будущего создают модели творчества известных русских писателей ХIХ-ХХ вв., которые осуществляют “скрипт-процесс” (то есть создают художественные тексты), приводящий к выработке в этих моделях голубого сала (таинственного вещества, вокруг которого закручивается всё действие романа). Текст “Предписание” принадлежит Платонову-3, то есть клонированной модели Андрея Платонова. Анализ “Предписания” позволяет выявить мотивы, позаимствованные из творчества Андрея Платонова и иронически освещенные: ведь “Предписание” является своеобразной пародией на платоновские произведения, а всякая пародия представляет собой попытку создать сниженный вариант оригинала.

В “Предписании” обнаруживается как сходство с романом “Чевенгур” (1926-1929), так и параллели с более поздними произведениями Платонова, такими как “Фро”, “На заре туманной юности” [1938], “В прекрасном и яростном мире” (1941), т.е. с текстами, созданными во второй половине 30-х годов и в начале 40-х.

С первых же строчек “Предписания” перед нами возникает образ машиниста ломтевоза Бубнова. Персонаж этот, по собственному признанию, “жить без ломтевозов не может” [1. С. 67]. С четырнадцати лет Бубнов “обживается” в депо и все двигатели знает. Это человек, сросшийся с машиной, ставший ее частью. Через этот образ можно соотнести “Предписание” с романом “Чевенгур”. Вспомним машиниста-наставника, который к паровозу относится, как к святыне: “Бывало, близ паровоза люди трепетали, а теперь каждый думает, что он умней машины! Сволочи, святотатцы, мерзавцы, холуи чёртовы!” [2. С. 20] (кстати, в “Предписании” инвалид смотрит на дырявый тендер ломтевоза, “как на чудотворную икону с сочащейся водой” [1. С. 61] – мотив обожествления машин). Каждую гайку паровоза платоновский машинист знает по имени, хотя стоит отметить тот факт, что сам наставник остается для нас безымянным. Паровоз машинист-наставник считает живым существом, у которого, само собой, имеются родители: “Отец машины – рычаг, а мать – наклонная плоскость” [2. С. 21]. Даже перед смертью наставнику “болт был дороже и удобней человека” [2. С. 41]. В какой-то период и другой герой романа, Захар Павлович, ощущает себя частью паровоза: наблюдение за топкой заменяет ему общение с людьми, в свое жилище “он наносил болтов” [2. С. 36] [видимо, добиваясь сходства с паровозом, где все держится на болтах], беспокоится только о том, хватит ли в мире места для беспрерывного вращения колес, ему нравится прозвище, данное ему слесарями, потому что “три осьмушки под резьбу” “было похоже на ответственную часть любой машины” [2. С. 39] – через все это Захар Павлович приобщается к жизни машин, спасаясь таким образом от собственного одиночества. Только встреча с Сашей Двановым заставляет его усомниться в “драгоценности машин”, но и в сомнении работа его сердца сравнивается с работой паровоза: “что-то сверлило внутри его, словно скрежетало сердце на обратном, непривычном ходу” [2. С. 45]. По тому же пути идет главный герой романа, Саша Дванов, который, как и Бубнов из “Предписания”, с юного возраста “обживается” в депо. Саша хотел бы стать паровозом, чтобы познать его: “Саша воображал себя паровозом и производил все звуки, какие издает паровоз на ходу” [2. С. 48]. Перед нами человек-паровоз. Юная Ольга из рассказа “На заре туманной юности” также имеет отношение к железной дороге, все ее перемещения в пространстве так или иначе связаны с паровозами и поездами. Единым целым с паровозом является и машинист Мальцев, герой рассказа “В прекрасном и яростном мире”: “Он (Мальцев. – К.П.) чувствовал свое превосходство перед нами, потому что понимал машину точнее, чем мы, и он не верил, что я или кто другой может научиться тайне его таланта, тайне видеть одновременно и попутного воробья, и сигнал впереди, ощущая в тот же момент путь, вес состава и усилие машины” [3. С. 273 – 274]. Потерявший зрение Мальцев не может жить без паровозов, все время ходит на вокзал: “он обращал в сторону паровоза свое страстное, чуткое лицо с опустевшими слепыми глазами и жадно дышал запахом гари и смазочного масла и внимательно слушал ритмичную работу паровоздушного насоса” [3. С. 283]. Эта сцена очень похожа на эпизод из другого платоновского рассказа “Фро”, где отец главной героини, уволенный из депо, каждый день, как на работу, ходит наблюдать паровозы: “на пятый день старик (отец Фроси. – К.П.) вышел за семафор, сел на бугор в полосе отчуждения и просидел там до темной ночи, следя плачущими глазами за паровозами, тяжко бегущими во главе поездов…” [4. С. 129]. Эти персонажи не могут, как и Бубнов, жить без паровозов. Это “машинные люди” – они словно являются единым целым с паровозом, которым управляют.

В тексте сорокинского “Предписания” паровоз заменен “ломтевозом”. Что же это за машина? Ломтевоз работает на несколько ином виде топлива, чем паровоз. В топку ломтевоза идут части тел врагов революции. Не случайно в одном из эпизодов “буржуазный” голос кромсальщика Зажогина вступает в “дуэль” с топкой, которая отвечает “классовым ревом”, что, в общем-то, неудивительно, ведь в топке горят “ломти” чуждых революции элементов, а значит, можно сказать, что топка ломтевоза имеет чисто пролетарский характер. Вместо помощника машиниста на ломтевозе фигурирует “кромсальщик” (разделывает тела и бросает ломти в топку). Возникает фантастический образ – машина, движущаяся за счет “тел врагов”. Это действительно паровоз истории, и данный образ можно сравнить с видением из сна Саши Дванова (“Чевенгур”). Образ паровоза истории очень характерен для творчества А. Платонова, вот, что можно прочитать о причинах возникновения данного образа в произведениях писателя в комментариях Е.А. Яблокова к роману “Чевенгур”: “В письме 1922 г. к жене писатель (А. Платонов) вспоминал: “Не доучившись в технической школе, я спешно был посажен на паровоз помогать машинисту. Фраза о том, что революция – паровоз истории, превратилась во мне в странное и хорошее чувство: вспоминая ее, я очень усердно работал на паровозе (…). Позже слова о революции-паровозе превратили для меня паровоз в ощущение революции”” [5. С. 543]. Автор комментария указывает, что Платонов “имеет в виду афоризм К.Маркса из его работы “Классовая борьба во Франции с 1848 по 1850 гг.”: “Революция – локомотив истории”” [5. С. 543].

Можно сделать вывод, что в произведениях Платонова выражение “революция – локомотив истории” получило материальное воплощение, а в “Предписании” данное выражение обыгрывается в пародийной форме, превращаясь в выражение “революция – ломтевоз истории” (“лес рубят – щепки летят”, ни одна революция не обходится без жертв, а щепки – те же ломти).

Любопытно, что беды Бубнова начинаются с потерей ломтевоза. Как и у типичных платоновских персонажей, несчастья связаны с тем, что они так или иначе отлучены от обожаемой машины. Привлекают к себе внимание следующие строки “Предписания”: “На ходу Бубнов думал о новом ломтевозе, который, как конь седока, где-то в темном пространстве спокойно дожидается его” [1. С. 68]. “Темное пространство” – явное указание на некую враждебность мира, которую необходимо преодолеть для достижения цели, то есть для овладения новым ломтевозом. Персонажи платоновских рассказов и романов тоже зачастую вступают в конфликт
с окружающим пространством, или вместе с паровозом проходят испытание. Например, уже упоминавшийся Мальцев (“В прекрасном и яростном мире”) вступает вместе с паровозом в единоборство с силами природы, с грозой. В рассказе все время проводится сопоставление природных и машинных сил: “Он понимал, что работа и мощность нашей машины могла идти в сравнение с работой грозы, и, может быть, гордился этой мыслью” [3. С. 275]. Чтобы передать всю силу буйства стихий, автор использует звукопись: “С нашей стороны тучу освещало солнце, а изнутри ее рвали свирепые, раздраженные молнии (доминирующий “р”. – К.П.), и мы видели, как мечи молний вертикально вонзались в безмолвную дальнюю землю (противопоставление более плавным по звуковому составу эпитетам “безмолвная”, “дальняя”, в которых смягчающее воздействие оказывает звук “л”. – К.П.)” [3. С. 275]. Сорокин даже в звукописи сохраняет принципы платоновской стилистики, вот, например, передача момента торможения ломтевоза из “Предписания”: “яростно тормозить” (доминирующий твердый “р”. – К.П.) и, уже при окончании “яростного торможения” ломтевоз “тихо подполз” (более размеренное движение передается через повтор гласного “о”. – К.П.). Полной победы над природой Мальцеву одержать не удается, – он слепнет и чуть не губит поезд. Не проходят аналогичные испытания ни Саша Дванов (“Чевенгур”), ни Ольга (“На заре туманной юности”), ведь им не удается предотвратить аварию. Некоторые исследователи сделали вполне логичный вывод. Например, М.Геллер обращал внимание на символический смысл комментируемого эпизода (из романа “Чевенгур”), на его “прогностический” характер, подчеркивал, что, “отправившись в революцию, Дванов на первом же этапе своего пути попадает в крушение” [5. С. 547]. Исследователь пишет: “Паровоз – символ революции – сталкивается с другим паровозом, идущим по тому же пути в противоположную сторону” [5. С. 547]. Соответственно, в расширительном плане трактуется и поведение Александра Дванова: “Выдержав испытание на мужество, он не сдал экзамена на руководителя, спасти поезд от крушения ему не удалось” [Там же. С. 548].

Итак, в образе Бубнова из “Предписания” много общего с платоновскими героями. Но в тексте “Предписания” встречается ряд других пародийно обыгранных платоновских мотивов. Вернемся к роману “Голубое сало”. Любопытен текст самого предписания, которое Бубнову передает кромсальщик Зажогин. Цель ломтевоза – “солидарное сцепление” (не простое, а именно солидарное, то есть должен быть достигнут верх гармонии) с бронепоездом “Роза Люксембург”. Естественно, что название бронепоезда заставляет вспомнить одного из персонажей романа “Чевенгур” коммуниста Копенкина, этакого красного богатыря: “Копенкин надеялся
и верил, что все дела и дороги его жизни неминуемо ведут к могиле Розы Люксембург. Эта надежда согревала его сердце и вызывала необходимость ежедневных революционных подвигов” [2. С. 102]. Автор несколько иронически относится к данному персонажу. Ведь в образе Копенкина есть что-то от русского богатыря, который находится в постоянном контакте со своей лошадью, богатырский конь часто дает хозяину советы, сообщает, что ему следует делать и чего опасаться, таков, в некотором смысле, конь Копенкина Пролетарская Сила (очередное указание на былинность образа Копенкина: в одной его лошади вся пролетарская сила, теперь понятно, как со своим отрядом из пяти человек Копенкин запросто справляется с гораздо более многочисленными бандформированиями, ну, как тут не вспомнить Илью Муромца, который легко одолевал полчища врагов на своем коне) сам выбирает маршрут, по которому едет Копенкин, а слово “Роза” для коня – что понукание. Именно из-за того, что Пролетарская Сила выбирает путь, бандит Грошиков не может встретиться с Копенкиным: “Потому что Копенкин сам не знал, куда пойдет, а Грошиков тем более” [2. С. 103] – не без иронии отмечает автор. Есть в образе Копенкина и нечто, позволяющее сравнивать его с Дон Кихотом, ведь Копенкин настоящий странствующий рыцарь, у него есть дама сердца, правда, мертвая, но все равно все его поступки и подвиги совершаются ради Розы, как подвиги Дон Кихота ради Дульсинеи Тобосской. “Как Дон Кихот сражается с ветряными мельницами, Копенкин сечет саблей “вредный воздух” – глушит сигналы, которые буржуи по радио пускают” [6. С. 503]. Е. Толстая-Сигал, указывая на то, что герой Платонова одновременно и “царь бедных”, и “защитник бедных”, пишет: “… здесь налицо сходство с гоголевским капитаном Копейкиным” [5. С. 559]. Много вариантов истолкования имеется и у символа розы. “В истории европейской культуры образ розы имеет достаточно яркий и устойчивый ореол значений. Роза является как символом жизни, так и символом смерти. Символика розы проникла и в христианство, где, в основном, оказалась связанной с Богородицей” [5. С. 560-561]. В связи с этим нельзя не вспомнить еще один эпизод из “Предписания”. Когда взорван ломтевоз, а значит, уничтожены надежды на “солидарное сцепление” с бронепоездом “Роза Люксембург”, Бубнов обнаруживает рану в плече и вот что думает: “Зацепило, все-таки! А я боялся богородицей небеременной остаться” [1. С. 67]. Опять возникает указание на символику розы через упоминание богородицы. Не нужно забывать, что Роза Люксембург для революционеров – святая, потому что она действительно великомученица мировой революции. Для революционера Роза Люксембург – что Богородица для верующего. Таким образом, путь Копенкина можно истолковать как скитания паломника, а неудачу Бубнова как невозможность достижения идеала, высшей цели жизни.

Появляются в “Предписании” инвалиды. Это инвалиды-доноры, они пожертвовали свои ноги “ломтевозной флотилии “Коминтерн”, когда не было топлива для ломтевозов, не хватало буржуйских органов. Здесь получает материальное воплощение выражение “доехать на своих двоих”, то есть именно на двух ногах каждого инвалида ехал в итоге ломтевоз. Конечно же, само собой напрашивается сравнение с платоновским инвалидом Жачевым из “Котлована”, которого “капитал пополам сократил” [7. С. 416], и с героем книги Бориса Полевого “Повесть о настоящем человеке” Мересьевым. Нужно сказать, что мотив инвалидов у Сорокина достаточно распространен. В том же романе “Голубое сало” содержится пародийная пьеса “Стакан русской крови”, где встречается образ “утрамбовщика” – безногого инвалида, которым утрамбовывают бетон. Образ инвалида – один из наиболее важных в советской мифологии. Советский человек, даже безногий, способен на многое, потому что это “наш”, “советский”, “нормальный” человек. У Сорокина читаем: “Я вас к шатунам привяжу с обеих сторон, будете колесам помогать! Без этого машине не справиться…” [1. С. 62], – говорит инвалидам Бубнов.

Как видим, “Предписание” построено таким образом, что практически каждое предложение позволяет провести параллель с каким-либо произведением Платонова. Так, например, на наш взгляд, не случайно появление “беременной бабы с куском рельса”, которая впоследствии гибнет. Рельс беременная баба прижимает к животу, “чтобы усыпить растревоженного ребенка холодным и спокойным веществом” [1. С. 60]. Мы вновь сталкиваемся с магической природой тех вещей, которые имеют отношение к железной дороге. В рассказе “На заре туманной юности” именно вещи, которые связаны с железной дорогой, своеобразно помогают юной Ольге: “Ольга вышла на улицу; посредине ее лежали сложенные в штабель старые, ржавые рельсы, между ними уже много раз вырастала и умирала трава, и теперь она снова росла. Девочка сама села на эти рельсы” [8. С. 209-210] (рельсы вечны, а трава, как жизнь людей, – появляется и исчезает), далее Ольга вообще на этих рельсах засыпает. Усевшись на рельсы, она становится частью чего-то ей давно знакомого и родного, частью пространства железной дороги, именно поэтому она и не сидит на траве (на которой, кстати, сидеть теплее), а на холодном рельсе. Во второй визит к тетке рельсы снова “встречают и принимают” Ольгу: “Она (Ольга. – К.П.) отправилась к тетке, но побоялась пойти к ней сразу и села на рельсы, лежавшие на улице против окон теткиного дома. Старые рельсы, неизвестно чьи, находились на прежнем месте (опять символика неизменности, вечности. – К.П.), и Ольга с улыбкой встречи и знакомства погладила их рукой…” [8. С. 218-219]. Рельс и в тексте Сорокина “Предписание” и в рассказе Платонова “На заре туманной юности” дает персонажам некую уверенность, силу, именно потому, что олицетворяет собой вечность. Беременная женщина гибнет, а рельс кладут с ней в могилу, словно совершая архаический обряд, по которому все имущество покойной следует за ним. В могилу вместе с матерью, так и не родившись, отправляется и ребенок. Дети в произведениях Платонова символизируют будущее, то, для чего работают, страдают и гибнут платоновские персонажи в настоящем. Когда в “Котловане” умирает девочка, возникает законный вопрос, – для чего же старались герои? Сорокин гиперболизирует этот мотив – ребенок в “Предписании” отправляется в могилу, еще не появившись на свет.

Следует отметить тот факт, что смерть инвалидов происходит в “Предписании” случайно – просто красным бойцам с разъезда захотелось покурить махорки, и вот они начинают палить по ломтевозу. Такая вот имеющая абсурдную цель пальба присутствует и в романе “Чевенгур”: “…ночью матрос Концов, которому не спалось от думы, просунул дуло винтовки в дверной просвет и начал стрелять в попутные огни железнодорожных жилищ и сигналов; Концов боялся, что он защищает людей и умрет за них задаром, поэтому заранее приобретал себе чувство обязанности воевать за пострадавших от его руки” [2. С. 54].

Зажогин, фамилия которого является говорящей (что нередко бывает в платоновских текстах), так как он работает в кромсальной, бросая куски тел в топку, то есть “зажигая” их, имеет “задумчивое” лицо. Можно вспомнить нескольких персонажей произведений Платонова, которые тоже “грешат” непомерной задумчивостью. Это и Вощев из “Котлована”, и красноармеец из рассказа “На заре туманной юности” (последний связан с паровозом и железной дорогой, именно с его помощью Ольга попадает на поезд). Зажогин тоже “машинный человек”: когда он кричит от боли, его крик сравнивается с “перегретым паром в закрытом котле”. К Зажогину применен также эпитет “интересующийся”. И действительно, до самой смерти Зажогин именно интересуется буквально всем, даже когда его смертельно ранят: “Товарищ Бубнов, погляди, что там мне враг в спину сунул!” [1. С. 65]. Зажогин рассматривает себя как часть машины. Странными, на первый взгляд, кажутся слова Зажогина, когда он узнает, что в спину “сунули” кортик: “ – Ишь, золотопогонники! Нет, чтобы штык по-простому! – затосковал Зажогин” [1. С. 65]. Казалось бы, какая разница, если результат один и тот же. Но штык может принадлежать и простому солдату, а кортик – парадное орудие “золотопогонников”, белых офицеров, принадлежность классового врага, у “нашего” человека его быть не может, соответственно и вреда от кортика пролетарскому организму несоизмеримо больше, чем от обычного штыка. Перед смертью Зажогин произносит следующую фразу: “ – Жидкость поперек горла прет!” [1. С. 65]. Это очередное пародийное обыгрывание мотивов романа “Чевенгур”. Машинист, принимающий Захара Павловича в депо, одновременно говорит и о паровозе, и о колбасе, которую ест: “– Приди завтра в депо, я с наставником поговорю, может, в обтирщики возьмут! Не робей, сукин сын, раз есть хочешь…

Машинист остановился, не кончив какого-то слова: у него началась отрыжка:

– Но, дьявол: колбаса твоя задним ходом прёт!… Но, паровоз мне делай под зеркало…” [2. С. 19].

У Зажогина, который, как и платоновский машинист, связан с паровозом, кровь “прёт” поперек горла. Сорокин снова прибегает к метафоре. Отметим, что “задним ходом прёт” можно сказать и о поезде, паровозе, то есть опять происходит некое смысловое смещение – люди действуют, как машины, а машины – как люди.

В отрывке из “Предписания”, повествующем о смерти инвалидов, проглядывает мотив равнодушия машин по отношению к человеку: “Резкое торможение погубило их (инвалидов. – К.П.) … проволока слишком глубоко вошла в тела привязанных, перерезав важные вены. Инвалиды умирали в полусне, поливая дымящейся кровью молчаливое железо, не поблагодарившее их за помощь” [1. С. 65]. Сходный по смыслу эпизод встречается в рассказе Платонова “Фро”, где проходящий поезд равнодушен к переживаниям главной героини: “Издали, с востока, шел скорый поезд, паровоз работал на большой отсечке, машина с битвой брала пространство и светила со своего фронта вперед слепящим прожектором. Этот поезд встретил где-то курьерский состав, бегущий на Дальний Восток, эти вагоны видели его позже, чем рассталась Фрося со своим любимым человеком, и она теперь с прилежным вниманием разглядывала старый поезд, который был рядом с ее мужем после нее. Она пошла обратно к станции, но пока она шла, поезд постоял и уехал; хвостовой вагон исчез во тьму, забывая про всех встречных и минувших людей” [4. С. 132]. Поезд ничего не отвечает Фросе на ее немые вопросы, равнодушно проходит мимо. Люди в произведениях Платонова больше прислушиваются к машинам, чем машины к людям.

Далее в тексте “Предписания” обнаруживаются очевидные фабульные переклички с романом “Чевенгур”. Бубнов встречает “детей природы”, которых впоследствии называет “антимашинные люди”. Дванова ранят “безначальные люди” – анархисты. Предводитель “антимашинных людей” Покревский (снова говорящая фамилия: корень “крев” с польского переводится как “кровь”) написал книгу “Власть машин”. Мрачинский, главарь “безначальных”, тоже литератор, он является автором книги “Приключения современного Агасфера”. Покревский сохраняет жизнь Бубнову, Мрачинский – Дванову. “Антимашинные люди” – своеобразная пародийная реакция на обилие в произведениях Платонова людей “машинных”, тех, кто, как уже говорилось выше, считает себя частью машины. Однако слова Покревского: “На себе самих и пахать, и сеять, и скородить будем!” [1. С. 67] могут быть истолкованы двояко в контексте “Предписания”. Ломтевозы и так работают на людях, на врагах революции, но когда не хватает вражеских ломтей, приходится использовать части тел “своих” (как в уже рассмотренном случае с инвалидами). В свете этих фактов заявление Покревского о том, что все надо делать “на себе самих”, преисполняется авторской иронии.

Заслуживает внимания и сон, который видит Бубнов после гибели ломтевоза: “Ему приснилось что-то мучительно родное и огромное, от чего нечем заслониться, что нельзя убить, забыть или похоронить и с чем невозможно навсегда слиться, а можно только любить безответной любовью сироты. Потом это огромное и родное сжалось до сияющей водяной капли и капнуло ему на плечо” [1. С. 67]. Мотив разрастания (ведь Бубнову снится именно нечто огромное, которое потом сжимается, – процесс, обратный разрастанию) и последующего принятия обычной формы встречается в романе “Голубое сало” в финале, где разрастаются мозги Сталина. Но наиболее важным в бубновском сне является указание на определенное стремление к соединению с материнским началом: “можно только любить безответной любовью сироты”, началом утраченным. О.В. Лазаренко права: “Сон художественно осмысляется Платоновым как возможность человека вернуться в первосостояние, пережить его и приобщиться к истине – к миру изначальных, обусловленных самой природой человеческих ценностей. Это ценности любви, материнства, душевного родства, участия” [9. С. 117]. Тема материнства, которая прослеживается во сне Бубнова, позволяет говорить о том, что сон Бубнова – сон типичного платоновского персонажа, но, так как в этом же сне появляется типичный для сорокинских произведений мотив разрастания, можно охарактеризовать сновидение героя как своеобразный синтез основных мотивов произведений двух этих писателей.

Обнаружив после своего пробуждения рану, Бубнов не пытается как-то перебинтовать плечо, он прижимает к нему “ломоть буржуазного мяса”. Видимо, вред, причиненный белогвардейской пулей, в состоянии ликвидировать только материя той же классовой принадлежности.

В финале “Предписания” Бубнов попадает в ловушку, проваливается в погреб в хате “толстой голой женщины”. Эпизод этот имеет нечто общее с соответствующим эпизодом романа “Чевенгур”. Как мы помним, Дванов на долгое время останавливается у Феклы Степановны. Вроде бы, на первый взгляд, между двумя этими эпизодами сходства мало. Фекла Степановна не является “невероятно толстой”, и ни в какие погреба Дванов не падает. Тем не менее данный эпизод “Чевенгура” истолковывается многими исследователями как своеобразное “падение” Дванова: от Софьи (мудрости) он уходит к Фекле (надежде). “Однако “падение” Дванова, подмена Сони – Феклой, видимо, следует понимать как “отпадение” героя от истинной мудрости – Софии. Комментатор Е.А. Яблоков обратил внимание на соответствующее высказывание Н.Бердяева: “Дифференциация мужского и женского есть последствие космического падения Адама. Сотворенный по образу и подобию Божьему, человек-андрогин распадается, отделяя от себя природно-женственную стихию, отчуждается от космоса и подпадает под рабскую власть женственной природы. И, по гениальному учению Я.Беме, София – вечная девственность человека – отлетает на небо” [5. С. 569], “Падение андрогина было утерей девы-Софии и возникновением женщины-Евы”, “Ева – природно-родовая женственность. Власть Евы над Адамом стала властью над ним всей природы”” [5. С. 569]. Именно под такую власть и попадает Дванов в романе. Примечателен и тот факт, что в романе “Чевенгур” есть эпизод, когда Фекла Степановна “разделась при Дванове, зная, что она никому не нужная” [2. С. 107]. В “Предписании” образ Феклы Степановны предельно гиперболизирован, преувеличению подвергается и тот факт, что Фекла – женщина необразованная. Речь “голой женщины” в “Предписании” малограмотная: “поживи здеся”, “ничиво”, “типерь”. “Падение” Дванова происходит в переносном смысле, а падение Бубнова – в прямом. Примеры такого падения можно встретить и в эпосе. Вот что происходит, например, в былине “Три поездки Ильи Муромца” с главным героем, когда он направляется по дороге, где “женату быти”:

Увидала тут да красна девица

Сильная поляница удалая

И выходила встречать да добра молодца;

И ложит тут добра молодца на кроваточку обмансливу

И спроговорит тут молодец да таково слово:

“Ай же ты, душечка, да красна девица!

Ты сама ложись да на ту кроватку на тисовую”,

И как хватил тут добрый молодец да красну девицу,

И хватил он ей да подпазушки,

И бросил он на тую на кроваточку,

Как кроваточка-то эта подвернулася,

И улетела красна девица да во глубок погреб [10. С. 49].

Отметим тот факт, что лишь Илья Муромец обладал знанием о том, что кровать является обманной, – все остальные богатыри терпели “участь Бубнова” – проваливались в погреб :

(Илья Муромец. – К.П.) отворяет погреба глубокие,

Выпущает двенадцать да добрых молодцов,

И все сильныих могучих богатырей,

Едину оставил саму да во погребе глубоком [10. С. 50].

Можно предположить, что Бубнов попадает в погреб из-за того, что потерял своего богатырского коня (ломтевоз), утратил часть силы и знания (можно данный эпизод сравнить с былиной “Илья Муромец и Калин-царь”, в которой богатырь, не послушавшись советов своего коня, попадает в ловушку). Что касается романа “Чевенгур”, то вспомним, что за Двановым ездит именно Копенкин, то есть подобно тому, как Илья Муромец вызволил двенадцать богатырей из погреба, так Копенкин (который имеет, как уже отмечалось, много сходных с образом былинного русского богатыря черт) вызволяет Сашу Дванова у Феклы.

Необходимо также отметить, что мотив попадания в погреб встречается и в других произведениях самого Сорокина. Наиболее ярко этот мотив проявляется в рассказе “Разговор по душам” (цикл “Первый субботник”), где супруги Коврижины совершают безумный поступок – сталкивают гостя (журналиста Мокеева) в погреб [11. С. 467].

В “Предписании” фигурирует и ключевое для текстов Сорокина слово “нормальный”: “Ухватистый! – положительно подумал Бубнов. – Только бы метал нормально!” [1. С. 59].

Почему же в отрывке, связанном с именем Андрея Платонова, появляется это слово, обозначающее принадлежность “нашему”, “советскому”? Для ответа на этот вопрос нужно обратиться к обстановке того времени, в котором складывалось мировоззрение Платонова. Как известно, в начале своей литературной деятельности писатель явно был заражен планами переустройства: “тогда думали глобально, космически, им (людям того времени. – К.П.) казалось, что предстояло переделать не только Россию, мир, но и самое вселенную” [12. С. 416]. В 20-х годах выходит труд А.А.Богданова “Тектология: всеобщая организационная наука”. Все явления Богданов предлагал рассматривать с организационной точки зрения. Ход его рассуждений был таков: “1. Все можно рассматривать как системы, т.е. элементы в определенном типе связи.

2. Если это так, то можно вывести некоторые общие законы.

3. Тогда философия становится излишней и заменяется всеобщей организационной наукой” [13. С. 19].

Свою так называемую “организационную точку зрения” Богданов применял действительно ко всем явлениям, в том числе и к экономике, и к обществу (“Организационные принципы единого хозяйственного плана”). Для равномерного развития отраслей и предприятий Богданов вывел такое понятие, как “норма равновесия”.

Видимо, не без влияния работ Богданова в 1920 году Андрей Платонов написал статью “Нормализованный работник”, в которой разработал план, по которому будут создаваться новые, “наши”, “нормальные” люди: “Дело социалистической коммунистической революции – уничтожить личность и родить ее смертью новое живое мощное существо – общество, коллектив, единый организм земной поверхности, одного борца и с одним кулаком против природы” [12. С. 417]. Возможно, что именно в связи с этими идеями “нормализации” всего общества и мира связано появление в тексте “Предписания” слова “нормально”.

Итак, в “Предписании” обыгрываются и пародируются мотивы произведений Андрея Платонова. Но необходимо сказать, что и “произведения” других клонов известных писателей [Достоевского, Толстого, Пастернака и др.] заслуживают ничуть не менее пристального внимания. Сорокин блестяще имитирует стиль классиков и крайне интересно оперирует с основными мотивами их творчества, создавая тем самым устойчивую атмосферу иронического двуголосия.

Библиографический список:

1. Сорокин В. Голубое сало. М., 1999.

2. Платонов А. Чевенгур. Куйбышев, 1990.

3. Платонов А. В прекрасном и яростном мире // Платонов А. Собрание сочинений. Т. 2. М., 1985.

4. Платонов А. Фро // Платонов А. Собрание сочинений. Т. 2. М., 1985.

5. Яблоков Е. Комментарии // Платонов А. Чевенгур. М., 1991.

6. Семёнова С. Мытарства идеала // Платонов А. Чевенгур. М., 1991.

7. Платонов А. Котлован. Куйбышев, 1990.

8. Платонов А. На заре туманной юности // Платонов А. Собрание сочинений. Т. 2. М., 1985.

9. Лазаренко О. Сон в художественном мире романа А. Платонова “Чевенгур” // Платонов А. Проблемы интерпретации. Воронеж, 1995.

10. Три поездки Ильи Муромца // Былины. М., 1938.

11. Сорокин В. Разговор по душам // Сорокин В. Собр. соч.: В 2 т. Т. 1. М., 1998.

12. Шубин Л. Андрей Платонов // Платонов А. Чевенгур. М., 1991.

13. Предисловие // Богданов А. Тектология: всеобщая организационная наука. М ., 1989.

K.S. Pozdniakov

ANDREY PLATONOV ON THE PAGES OF V. SOROKIN'S NOVEL “THE BLUE LARD”