К.С. Поздняков*

“КУЛИНАРНЫЙ КОД” В РОМАНЕ “ГОЛУБОЕ САЛО” ВЛАДИМИРА СОРОКИНА

© Поздняков К.С., 2002
*Поздняков Константин Сергеевич – кафедра русской и зарубежной литературы Самарского государственного университета.

“Кулинарная тема” давно уже присутствует в творчестве Владимира Сорокина. Однако именно в последние два года дело дошло до того, что романы писателя стали носить названия, напрямую связанные с мотивом еды: “Голубое сало”, “Пир”. Можно, конечно, было бы предположить, что изменилось мировоззрение писателя, а с ним и основные темы, но это далеко не так (что я и постараюсь доказать ниже). Объяснить, почему “кулинарная тема” стала для Сорокина в последнее время особенно важной, как раз и должна эта статья.

Для начала обратимся к основному произведению Сорокина “Норма”. Основным оно является потому, что “норма” – это концепт, который несет в себе определенный комплекс значений. Прежде всего – это обозначение принадлежности к советскому пространству. Если “нормальный”, то “наш”, “советский”. Концепт “норма” является определенной нитью, которая связывает все произведения Сорокина, делая из них своеобразный гипертекст, сеть гнезд-текстов, которую можно воспринимать в любой последовательности, используя определенную систему кодов. Одним из таких кодов является “код кулинарный”.

Наиболее важным в контексте данной статьи представляется материальное воплощение “нормы”, которое присутствует только на страницах одноименного произведения. А материальным воплощением данного концепта является брикет с переработанными экскрементами под названием “норма”, содержимое которого каждый советский человек обязан потреблять в пищу. Конечно же, такую трапезу вряд ли можно отнести к кулинарным изыскам. Это обязанность. Однако персонажи “Нормы” проявляют недюжинную фантазию при потреблении данного продукта: некий Витька запивает содержимое брикета водкой (обычно водку закусывают, но в применении к “норме” все встает с ног на голову); Алексей Кириллович запивает не водкой, а чаем; наконец, любовники Оля и Сережа готовят из “нормы” омлет (пожалуй, именно этот случай наиболее интересен, так как здесь содержимое брикета становится одним из компонентов вполне традиционного блюда); некий Николай вообще превращает, по словам своего тестя, “норму” в пирожное, поливая ее сверху вареньем. В общем-то все тематическое содержание первой части “Нормы” составляют способы употребления содержимого брикета разными слоями населения СССР. Чем не книга рецептов? Описания трапезы в произведениях Сорокина носят сугубо специфический характер, перечень блюд имеет определенный подтекст, смысловой заряд, поэтому я позволю себе не согласиться с Михаилом Рыклиным, который говорит о том, что “в “Норме” она (“кулинарная тема” – К.П.) еще смазана, оттеснена на задний план обязательным поглощением брикетов с неаппетитным веществом”[1. С. 750]. По-моему, как раз через описание различных способов потребления этого “неаппетитного вещества” и приходит “кулинарная тема” в творчество Сорокина, лишний раз подтверждая фундаментальный, ключевой статус “Нормы” в ряду других произведений писателя. В том же произведении “Норма” появляется и описание “русского стола”, которое будет развернуто в “Романе”. Третья часть “Нормы” является первым опытом операций Сорокина со стилем русской классической прозы, в ней также содержатся некоторые мотивы, встречающиеся в последующих произведениях (в частности, материализация высказывания “любить Родную землю” получит окончательное воплощение в романе “Голубое сало”, где действует целый орден таких “любителей”). Именно быт помещиков, русской интеллигенции связан с традициями русской кухни, поэтому более-менее подробное описание “стола” возникает в прозе писателя именно в части, повествующей о судьбе русского интеллигента.

В следующем произведении Сорокина “Очередь”, казалось бы, места “кулинарной теме” нет и быть не может, ведь все произведение – поток коллективной речи, однако, как и концепт “норма”, “кулинарная тема” никуда не пропадает, и обнаружить ее можно в “Очереди”. Конечно же, речь идет о финальных сценах данного произведения, когда центральный персонаж Вадим попадает в гости к некоей Люде. Их ужин – это хлеб, варенье, картошка, колбаса и вино, но здесь гораздо интересней провести сопоставление трапезы с другим процессом. Дело в том, что паузы, необходимые для потребления пищи, в тексте обозначаются многоточием и совмещаются с высказываниями и звуками, характеризующими ощущения персонажей во время трапезы. Отрывок текста, описывающий трапезу, обнаруживает сходство с другим отрывком, где передаются звуки, которые персонажи производят при интимных отношениях. Сравним два этих отрывка.

1.Трапеза:

“-………………..ага………..ммм…………………………………………………….

-……………………………………………………………………………………….

-………………….ммм……………………………………………………………

-Можно вам?

-Немного”(2. С. 385).

2. Интимные отношения:

“-………………………

-………….Вадим….ну не надо” [2. С. 389].

Те же длительные многоточия, редкие высказывания, которые, хотя и носят отрывочный характер, позволяют понять, чем занимаются персонажи “Очереди”. Получается, что процесс трапезы и интимный процесс имеют что-то общее, так как для их передачи автор использует практически одни и те же средства выражения. Перед нами проявления “материально-телесного низа”, “насыщение плоти”. Не стоит забывать трактовку еды и секса в советском культурном пространстве. Тема секса была вытеснена за пределы литературы в некое пустое пространство, Сорокин, оперируя с этой темой, словно “добывает” ее из этих пустот. Другое дело с темой еды. В СССР выходила “Книга о вкусной и здоровой пище”. То, что советские граждане видели на страницах этой книги, – роскошные блюда, всевозможные рецепты, резко контрастировало с реальностью – советские люди (исключая, конечно же, “верхушку”, элиту) в реальности не видели тех блюд, которые красовались на разворотах книги. Получалось, что изысканная еда возможна только на бумаге. Сорокин, как видим, возвращает еду и секс как проявления “телесного низа” в советский обиход.

Однако самое подробное описание блюд содержится в романе “Тридцатая любовь Марины”. Это отмечает Михаил Рыклин: “в “Марине” уже есть несколько детально проработанных трапез (например, в ресторане с американцем) и разговоров на кулинарные темы (после секса с пианистом-виртуозом в начале романа)” [1. С.750]. На мой взгляд, стоит отметить еще некоторые моменты, связанные с мотивом трапезы в этом романе. Именно здесь, впервые у Сорокина, появляется перечень продуктов, которые добывает Марине заведующий сектором ЦК КПСС Леонид Петрович. В списке указаны продукты, которые невозможно так просто достать в советских магазинах. В этом эпизоде текста можно усмотреть указание на привилегированное положение таких начальников, как Леонид Петрович, но данный перечень значим и сам по себе, именно как список продуктов, определенным образом отражающий специфику времени в его “кулинарном” значении. Аналогичным образом рецепты из “Голубого сала” отражают положение “кулинарных дел” в будущем. В принципе, в романе “Тридцатая любовь Марины” отчетливо прослеживается связка “еда-секс”, наметившаяся еще в “Очереди”, ведь именно в обмен на секс получает Марина свой продовольственный дефицитный заказ.

Опять возникает указание на обрядовую природу еды. Пианист-виртуоз Валентин угощает Марину борщом, и стоит отметить тот факт, что “борщ съели молча” [3. С.606], хотя до этого оба персонажа вели оживленную беседу о любви и сексе. Можно вспомнить классическую пословицу: “Когда я ем – я глух и нем” – правила обряда нельзя нарушать. В ресторане, где Марину угощает друг-американец Тони, обряд нарушается, персонажи ведут оживленный разговор, одновременно поглощая изысканные блюда: стерляжью уху, черную икру, “горячие, белые от муки калачи”, салат “Столичный”. Кроме того, снова возникает тема секса, Тони начинает прямо за столом цитировать поэму “Лука Мудищев”.

Нужно напомнить, что нарушение правил обряда всегда чревато для персонажей Сорокина плохими последствиями. Так происходит и на этот раз, американец перебирает с выпивкой, и если учесть, что в русском разговорном языке подобное состояние характеризуется также глаголом “нажрался”, то перед нами возникает картина чрезмерного насыщения. В итоге американец оставляет “на рыхлом снегу икру, салат “Столичный”, уху, осетрину и водку, конечно же – русскую водку”. Интересно, что когда на столе появляется мороженое, Тони характеризует данный продукт как “русская Сибир…”. Американец словно поедает пространство СССР, ведь каждый продукт имеет определенную территориальную принадлежность, например, уже упоминавшийся нами салат “Столичный”. Продукты из русского ресторана оказываются “неподвластными” американцу, так как он не соблюдал определенных правил в процессе трапезы. Уместно будет вспомнить еще один глагол, используемый в разговорном языке, “зажрались”. Именно в том, что он “зажрался”, упрекает Тони Марина: “-Му..ло американское! Вы кроме железяк своих е….х да кока-колы ни х.. не знаете, а туда же – лезут нас учить!”[3. С.701]. Газированный напиток “Кока-кола” предстает как некий символ Америки. Далее в обвинительном монологе Марины появляется настоящее противостояние “наших” и американских продуктов: “Приехал икру нашу жрать, которую у наших детей отняли! Вернется, слайды будет показывать своим г….кам – вот она, дикая Россия, полюбуйтесь, ребята, а теперь выпьем виски и поедим Голден Гейт Парк” [3. С.701] (поглощение пространства продолжается и на родине).

В приведенном выше отрывке сразу бросаются в глаза глагол “жрать”, о семантике которого мы уже говорили, и местоимение “наша”, которое обозначает принадлежность икры именно к пространству СССР. В словах Марины видна картина своеобразной “битвы” за еду, в которой злодеям-американцам мало собственных национальных блюд, им нужна советская икра, отнятая у советских детей – советский миф. Сцена трапезы в ресторане и последующие события являются ироническим осмыслением советских мифологем автором. “Кулинарная тема” является здесь вспомогательной при игре с мифом.

Описание обильной трапезы в ресторане резко контрастирует с другим эпизодом – завтраком Марины и заводского парторга Сергея Николаича. Последний, во время завтрака, излагает Марине своё отношение к еде:

“-Я вообще-то…ммм…по утрам очень…суп уважаю…знаешь, как щами или борщом со свининкой заправишься…день можно на всю катушку пахать…в супе только и сила…а бутербродики да кофейки…это не по-рабочему…

-Кофе не любишь?

-Ненавижу. Горечь одна, а сытости никакой. Лучше молочка с мякишем…ммм…кружечку засадишь – и порядок…знаешь, навитаминишься как…Ммм…или еще сардельку утром…нормально так…ммм…питательно…” [3. С. 729].

Опять возникает ироническая отсылка к теме секса. Звуки, производимые парторгом за завтраком, можно было бы отнести и к событиям прошедшей ночи, к половому акту между ним и Мариной. Доев завтрак, Сергей Николаич констатирует “нормально”. Для него основная ценность еды – практическая польза, для того чтобы “нормально” функционировать весь день. Сергею Николаичу как советскому человеку изысканных блюд не нужно, ему нужна энергия. Такой подход к еде противоположен подходу Тони, цель которого – потребить, сожрать как можно больше, насытить себя, испытать наслаждение.

Подытоживая все вышесказанное, можно сделать вывод, что с каждым последующим произведением “кулинарная тема” разрасталась. Однако до того, чтобы стать основным мотивом было еще далеко. “Кулинарная тема” являлась вспомогательной по отношению к теме “нашего”, советского. В произведении “Роман” эта тема отошла на второй план. Язык “Романа” можно охарактеризовать словами самого автора как “квазитургеневский”. Игры с соцреализмом уступили место оперированию с языком русской классической литературы. Большая часть романа посвящена описанию времяпровождения центрального персонажа в русской деревне – тут и охота, и грибы, и покос, и баня. Конечно же, не последнее место занимают и описания роскошных застолий, обилия всевозможных изысканных блюд. За столом ведутся жаркие дискуссии, посвященные все той же еде. Так, Михаил Рыклин выделяет очень показательный эпизод, связанный со стерляжьей ухой: “…один из героев “принялся с серьезным видом доказывать, что именно стерляжью уху имел в виду Крылов, когда писал “Демьянову уху”. Петр Игнатьевич принялся возражать ему, толкуя о двойном, а может, и тройном содержании ухи, которой Демьян потчевал своего друга” [1. С. 750].

Уже в этом эпизоде можно усмотреть мотив некоей обрядовости. Стол – словно поле определенных смыслов, которые давно уже стали неотъемлемой частью русской культуры. Еще один показательный пример такого отношения к пространству стола – монолог Антона Петровича Воспенникова о русском самоваре. В этом монологе самовар предстает как некое чудо, символ русского застолья. Можно, конечно, сказать, что в данном отрывке окончательно утверждается божественная природа русского стола, если бы не ироничное замечание скептика-нигилиста Клюгина: “-А самоварчик-то англичане изобрели!” [4. С. 266], которое обнажает пустоту, лежащую за пафосным монологом Воспенникова.

В некоторой степени и финал “Романа” примыкает к “кулинарной теме”. По остроумному замечанию того же Михаила Рыклина, центральный персонаж, сам Роман, “в финале…работает, как мощная овощерезка: он измельчает, нарезает персонажей, в его действиях обнаруживается что-то кулинарное, хотя приготовленное блюдо уже никто не в состоянии попробовать” [1. С. 738]. Действительно, это описание действий Романа очень точно характеризует финал. Роман выполняет некий ритуал, действует по одному ему известному рецепту, в строгой последовательности, механически, есть тут некоторое сходство с работой повара, который прекрасно знает, чего добьется в финале. Однако в принципе можно сделать предположение о том, какое “блюдо” хочет получить Роман в качестве жанра. У Сорокина Роман очищает романное пространство, можно сказать “пожирает” его, как американец Тони пожирает пространство России в ресторане. Конечным результатом этих действий должна явиться пустота.

Выделив некоторые общие моменты развития “кулинарной темы” в первых романах Сорокина, можно переходить к основному предмету исследования, роману 1999 года “Голубое сало”. Ни одно произведение Сорокина до этого такого откровенно “кулинарного” названия не носило. Вместе с тем название это можно сопоставить с “Нормой” по кругу значений. Ведь “Голубое сало” – вещество, которое является результатом скрипт-процесса, процесса творческого. Вещество это является сакральным, причем каждая группа персонажей имеет свои виды на это вещество. Одно представление о голубом сале у Бориса Глогера, который видит в нем топливо для лунного реактора. Для великого магистра и ордена “любителей земли” голубое сало – вещество священное, с помощью которого можно изменить историю. Наконец, для Сталина это способ достичь совершенства. Непонятна и природа вещества, есть его вроде как нельзя, однако название указывает на то, что это все же, в некоторой степени, пищевой продукт. Но следует напомнить, что и “норма” тоже вещество достаточно загадочное, ведь фекалии перерабатывают неизвестным способом, едой “норму” назвать нельзя, однако все советские люди обязаны потреблять содержимое брикетов в пищу. Наконец, “норма”, помимо всего, еще и текст, который читает сын одного из КГБшников. Читая, мальчик тоже поглощает “Норму” как текст, скрипт-процесс в принципе и порождает “норму”, как порождает он “Голубое сало”, так что названия этих двух произведений обнаруживают перекличку.

Еще один круг значений названия “Голубое сало” отсылает к кинематографу. И. В. Саморукова указывает на параллели с названием фильма Пьера Паоло Пазолини “Сало, или 120 дней Содома” (последняя работа режиссера), поставленного по роману де Сада. Действие романа перенесено “во времена фашистской республики Сало. Мотив тотальной деградации и садизма фашистских властей в Италии 1944 года перекликается с предсказанием из Апокалипсиса о приходе новых Содома и Гоморры” [5. С. 282]. Сцены садизма, сексуальных извращений, тема капрофагии занимают в картине далеко не последнее место, что ставилось некоторыми критиками в вину режиссеру. В романе “Голубое сало” подобных сцен тоже немало (хотя немало таких сцен и в других произведениях Сорокина). Можно также проследить связь с еще одной картиной Пазолини “Свинарник” (1969), в которой режиссер “сопоставлял неофашизм и скотоложство пресыщенных жизнью западногерманских буржуа с первобытным каннибализмом и агрессивностью” [5. С. 282]. Ведь сало, в том числе и подкожный свиной жир, так что связь со “свинарником” достаточно прозрачна.

В качестве некоторых предварительных замечаний по поводу содержания романа стоит отметить тот факт, что мировая история в “Голубом сале” изменилась – Сталин не умер в 1953 году. Москва же предстает как настоящий Содом: тут и Дом Свободной Любви, и дети Сталина – гомосексуалисты Василий и Яков, и, наконец, сам Сталин, который в романе является любовником графа Хрущева (только не Никиты Сергеевича, а Никиты Аристарховича, к тому же графа). И, что самое интересное, все эти изменения прошлого связаны с голубым салом, а значит, и с темой, которая является предметом изучения для моего исследования.

Перейдем к рассмотрению “кулинарной темы” в романе “Голубое сало”. Мир будущего в романе делится на две враждующих группировки – мир людей высшей расы и мир так называемых “любителей земли”. Люди высшей расы говорят на смеси русского с китайским языком (также примеси английского, французского, немецкого языков), одним из представителей “людей будущего” является Борис Глогер, ученый, который и биолог и филолог одновременно (биофилолог). Уже в самом начале романа приводится рецепт – “любимое блюдо якутов – оленина в вороньем соку”. С блюдами именно такого, необычного характера постоянно приходится сталкиваться в письмах Глогера. Ежедневное меню ученых, работающих над производством голубого сала, такое же интернациональное, как и их язык, тут очевидная параллель между текстом и самой едой. Обозначения завтрака, обеда, полдника и ужина на трех языках: Fruhstuck, Lunch, Трапеза, Повечерие. Большинство блюд – некие гибриды (ржаные гренки с козлиным мозгом, филе нутрии с молодым бамбуком, березовая пульпа с мамалыгой и. т. д.). Менее фантастичный характер носят напитки (кумыс, родниковая вода), однако, и тут попадаются загадочные кофе N, кофе TW, ежевичный blub. Меню – отражение специфики культуры высшей расы. Основное предназначение еды – поддерживать в людях будущего L-гармонию (степень равновесия полей Шнайдера у организмов и веществ). Можно вспомнить Сергея Николаича из “Тридцатой любви Марины”, для которого пища тоже служила исключительно для поддержания гармонии, только гармонии “нормальной”, социальной. Кстати слово “нормальный” присутствует и в речи Глогера, показывая, что в некотором роде такие вот “люди будущего” – своеобразный итог развития советского общества. Десерт людей будущего – торт, являющийся одновременно подробной моделью Луны (вновь появляется мотив уничтожения, покорения пространства через поедание). Не стоит забывать о том, что основная цель производства голубого сала, по Глогеру, покорение лунного пространства (голубое сало – топливо для лунного реактора). Коктейли, которые составляют ученые и военные будущего на банкете, приуроченном к завершению работы со скрипторами (клонами известных русских писателей), можно охарактеризовать словами одного из действующих лиц, ученого Бочвара, как “ЖИДКИЙ ПАМЯТНИК”. Сразу возникают аналогии с рассказом Сорокина из сборника “Первый субботник”, который носит название “Памятник”. На страницах этого рассказа приводится множество названий для памятника, одно из которых связано с названием анализируемого романа: “ГНОЙ И САЛО”. С одной стороны кажется, что два этих существительных совершенно несовместимы. Однако сало – подкожный жир, а гной тоже выделение всегда “из”, он появляется изнутри, из нутра. К тому же гной несет в себе определенный антиэстетический, брутальный заряд, можно вспомнить опять же фильм Пазолини, где сало тоже обретает второе значение. Появляется гной и на страницах романа: “…и вскоре мы уже терлись спинами, прихлебывая чудовищный ПАМЯТНИК под “GNOY AND SOPLY”” [6. С. 114].

В этом отрывке возникает возможность двойного прочтения. Персонажи поглощают ПАМЯТНИК, причем ПАМЯТНИК чудовищный. Не приведено полностью название коктейля и поэтому можно предположить, что персонажами поглощается рассказ, то есть текст. “GNOY AND SOPLY” – это сочетание тоже не имеет четкой отнесенности к какому-либо явлению – что это: группа, исполняющая музыку 21 века BEATREX (сочетание названий групп Beatles и Trex?), или название композиции, или же название памятника, под которым оказались персонажи (памятником же может быть что угодно)? Замена Сала на Сопли тоже вполне оправдана: ведь Сало получает другое значение, нежели в рассказе.

Само сало при обнаружении “любителями земли” характеризуется ими противоречиво, но обе характеристики, на первый взгляд, идут через сравнение с вполне съедобными вещами: с грибами и молоком. Сравнение это отнюдь не случайно. Грибы и все, что с ними связано, это явная отсылка к психоделической литературе, которая вырастает из наркотических галюцинаций. В том же романе “Голубое сало” есть отрывок, принадлежащий клону Достоевского “Граф Решетовский”. Один из персонажей отрывка, по мере нарастания хаотичности происходящих действий, их абсурдности, начинает бормотать: “это грибное”. В данном случае такое бормотание является констатацией нереальности происходящих событий, это галлюцинации, которые появляются под воздействием грибов (появление Сарториуса и карлика в отрывке “Граф Решетовский”, персонажей “Соляриса”, связано с некоторыми параллелями мотивов произведения Станислава Лема с “Преступлением и наказанием” Достоевского). Галлюциногенный гриб действительно можно сравнить с голубым салом, название вещества и в том и в другом случае не указывает для чего, с какой целью его можно использовать. Тем более, что некоторые виды таких грибов именно поедают. Мотив голубого сала и мотив грибов соотносятся с мотивом молока. Молоко – это указание на нечто родное, материнское, в ответе Коли Маленького есть прямое указание именно на материнское молоко: “Когда ты его видал?”. Для любителей земли молоко – явная роскошь, любителям земли от голода приходится питаться даже червями (явное противопоставление китайской кухне). В голубом сале заложена как неопределенность, так и притягательная сила чего-то родного, давно знакомого. Энтропия голубого сала равна нулю – это вечное, неизменное, основа мира. И основа эта имеет текстуальное происхождение. Русская литература в ее переработанном виде становится действительно основой мира. Почему именно русских писателей клонируют для производства голубого сала? Литература в России больше, чем просто литература, это некий свод правил, основа жизни, долгое время по своей роли в обществе она не уступала религии.

Питание членов ордена “любителей земли” куда более скромное, нежели еда их врагов. Одному из членов ордена, Андрееву, приходится для конспирации потреблять знание о голубом сале (опилки диктофона и пленки, на которой содержится информация о предназначении голубого сала) вперемешку с сахаром. Дело в том, что Великий Магистр ордена знает о голубом сале все, что нужно, любая другая информация – знание обыденное, которое для начальства ордена является бесполезным. Из голубого сала практически изготовляют леденец – заливают таинственное вещество жидким сахаром. Это не единственная “кулинарная” операция, проделанная с необычным веществом на страницах романа. В финале Сталин, при содействии Хрущева и Гиммлера, изготовляет из голубого сала специальную жидкость или сок. Попросту говоря, из голубого сала готовят.

Вернемся к ордену “любителей земли”. Еще один персонаж Савелий – очень напоминает сторожа, на такое сравнение наводит как описание его комнаты, так и его трапеза: вареная колбаса, хлеб, крепко заваренный чай, четыре куска сахара-рафинада. Савелий действительно является сторожем – во-первых, хранилища с образцами земли, во-вторых двери, ведущей к деткам, вторым по степени значимости в ордене персонажам.

“Любители земли” решают отправить кейс с таинственным веществом в прошлое. Вместе с голубым салом мы переносимся в Москву 1954 года. Вернее, некий клон Москвы 54-го. Помимо вышеназванных отличий известной нам Москвы и клона, стоит отметить то, что Вторая Мировая война завершилась совместной победой СССР и Германии (Сталин и Гитлер дружат семьями), а также атомным ударом по Англии. Интересно также, что Сталин в своем внешнем облике не имеет ничего общего с тем Сталиным, которого все мы знаем, это красивый и высокий человек, нет у него и грузинского акцента. Все вышесказанное не является отклонением от исследуемого нами “кулинарного кода”. То, что на столе у Сталина, и то, что происходит за столом напрямую связано с общим положением дел в мире 54-го года по Сорокину. Почему же так изменился мир? Можно предположить, что такое изменение связано именно с голубым салом. То, что “любители земли” переслали голубое сало в прошлое, изменило ход истории, изменило само прошлое, оно стало совершенно иным. Эпитет “голубое” несет в прошлое свое второе, нынешнее значение – гомосексуализм. Извращенная жизнь “вождей мирового пролетариата” порождает чересчур изобильную, чересчур изысканную, а подчас “извращенную” кухню и неестественные ритуалы за столом. Опять же возникает мотив сближения интимных отношений и еды.

Одним из примеров роскошной трапезы может служить “ужин в Кремле”. Сталин и его соратники ждут, пока растает глыба с голубым салом, и одновременно ужинают. В сцене присутствует детальное описание пиршественного стола: “на бело-голубой домотканной скатерти русского стиля стояла золотая и серебряная посуда Александра 1; обильная русская закуска дразнила своим многообразием; здесь были копченые угри и заливная осетрина, паштет из оленины и фаршированные рябчики, простая квашеная капуста и телячьи языки с мозгами…” [6. С. 199]. Стоит заметить, что все блюда располагаются именно на “бледно-голубой” скатерти. Голубой цвет присутствует явно не случайно – по мере того как поглощается еда, должна очищаться от блюд скатерть, то есть обнажаться ее бледно-голубой цвет. По мере того, как поглощаются блюда, тает лед, и, соответственно, взгляду открывается кейс с голубым салом. После очередного психического срыва Сталина скатерть заменяют на красно-белую, в результате вождь не дожидается, пока глыба растает естественным образом, и приказывает расколоть лед. Интересно, что в финале произведения при описании стола Гитлера, отмечается, что основные цвета здесь тоже сине-голубые. Можно предположить, что и Гитлер, и Сталин догадываются о значении голубого сала, о том, что именно за счет этого вещества состоялось их “превращение” в д р у г и х Сталина и Гитлера.

Писатель Толстой, который также присутствует за кремлевским столом, отмечает, что у него “кусок в горло не лезет”. Деталь эта явно не случайна. Не стоит забывать о том, что половина массы голубого сала была произведена благодаря тексту, полученному от Толстого-4 (текст этот является своеобразным синтезом мотивов романа-эпопеи “Война и мир” и эротического рассказа “Баня”, который приписывался Алексею Толстому; так как имя скриптора не отмечается, то такое “синтезирование” оказывается вполне правомерным). Имя Толстого, присутствующего за сталинским столом также не указывается, по логике это должен быть Алексей Николаевич Толстой, но это не столь важно. Действительно важным является то, что писатель Толстой, присутствующий на ужине в Кремле, интуитивно догадывается, что в какой-то мере голубое сало было произведено за счет его скрипт-процесса. Нужно также отметить, что все персонажи, присутствующие в сценах “Голубого сала”, описывающих 54-й год, не реальные исторические лица, а их клоны, появившиеся на свет за счет пересылки голубого сала землеёбами. Толстой словно ощущает свою причастность к выработке загадочного продукта, поэтому сам он продукты потреблять затрудняется.

В сцене ужина в Кремле стоит отметить еще один, на первый взгляд, незначительный, эпизод. Речь идет о замечании, которое Герасимов делает после речи Кагановича, когда многие принимаются за обсуждение личности последнего:

“-Между прочим, креатура Ильича, – потянулся к поросенку Герасимов. – Говорят, он Ленину натурально рассосал две геморроидальные шишки” [6. С. 201].

Этот отрывок текста заставляет вспомнить рассказ “Обелиск” из сборника “Первый субботник”. Рассказ этот построен по достаточно типичной для Сорокина схеме, которая используется им в большинстве рассказов этого сборника. Совершенно бытовая, первая часть “Обелиска” повествует о матери, которая вместе с дочкой решила посетить могилу мужа. В финале же мать с дочкой выполняют некий обряд, являющийся для них, по всей видимости, обыденным и обязательным. Они излагают, в манере русских плакальщиц, процедуру получения сока “из г..н”.

Так называемый сок потом потребляется дочкой. Для нас здесь важно именно то, что дочка “сосет из ж..ы”, ведь то же самое проделывает и Каганович, по словам Герасимова, с Лениным. Можно предположить, что и в том и в другом случае мы имеем дело с гиперболизированной материализацией существительного “ж…лиз”. В рассказе – это предельный деспотизм родителей, которые требуют от дочки покорности и повиновения во всем. В романе “Голубое сало” – желание Кагановича выслужиться. С кулинарным кодом напрямую связан рассказ, где в результате сложных процедур получается сок. Эпизод с Кагановичем является своеобразной отсылкой к тексту рассказа.

Возвращаемся к происходящему на ужине в Кремле. По мере того как тает глыба, нарастают страсти за столом. Сталин готовит блюдо – “современная советская литература”. Готовит он его из уже упомянутого писателя Толстого, разбивая ему лицо, нахлобучивая на голову золотую чашу с оленьим паштетом.

“-К сожалению, вот так выглядит современная советская литература, – показал Сталин на Толстого и сел” [6. С. 210]. Вид Толстого можно охарактеризовать, как жалкий. Советская литература, современная Сталину, призвана была удовлетворять именно его интересы. Литература являлась своеобразной “нормой”, которую должен был потреблять каждый советский гражданин. Из писателя Сталин в “Голубом сале” делает блюдо в прямом смысле этого слова – паштет с кровью, советские писатели в сталинское время являлись таким же блюдом в переносном смысле.

Сталин угрожает Маленкову тем, что зажарит его, причем описывает этот процесс довольно детально. Возникает мотив каннибализма, который постепенно усиливается – за кремлевским столом появляется зажаренная свинья с лицом Троцкого, Булганин замечает при этом:

“- Пора бы его самого подать так вот подать на блюде!” [6. С. 211].

Троцкий является свиньей-предателем, свиньей, которую соратники Сталина желают поглотить, чтобы уничтожить. На страницах этого же романа возникает сравнение еще одного политического деятеля со свиньей, а если говорить точнее, с частью приготовленной свиньи: “Мюнхенцы подхватили его(Гитлера. – К.П.) на руки и стали бережно передавать по залу, словно копченый окорок священной свиньи” [6. С. 307]. То есть желание быть ближе к будущему вождю нации сходно с желанием отведать священное блюдо. Обе сцены имеют каннибалистическую подоплеку, но явным каннибализм становится в поместье графа Хрущева, когда последний, в компании Сталина, потребляет мясо из тела только что замученного им юноши-актера. Стоит отметить, что мясо потребляется не в чистом виде – оно входит в обычную трапезу графа. Опять возникает ссылка на сборник “Первый субботник”. На этот раз стоит вспомнить рассказ “Открытие сезона”, в котором два охотника приманивают человека на звук магнитофона, убивают и съедают его. И тот, и другой эпизод можно было бы охарактеризовать как необычные, неестественные, но стоит обратить внимание на обыденность, бытовую природу этих эпизодов, конечно же, не для читателя, а для персонажей. Для Хрущева трапеза из фондю с человечиной обычное дело, как и для охотников мясо убитого ими человека является лишь удачным открытием сезона. Так же обычна трапеза для Бориса Глогера, трапеза, большая часть блюд которой неизвестна читателю. Именно этот момент обыденности создает определенный эффект при прочтении произведений Сорокина, и речь в данном случае идет не только о сценах, в которых действует “кулинарный код”. Среди блюд, связанных с каннибализмом, стоит отметить “стакан русской крови”. “Стакан русской крови” псевдопьеса Симонова, вернее его клона, действующего в 1954-м году. Пьеса присутствует непосредственно в ткани романа, в ней материализуется миф о том, что евреи пьют русскую кровь – персонажи пьесы евреи Миша и Рита постоянно жаждут крови русских людей.

Концепция времени в романе “Голубое сало” тоже оказывается связанной с “кулинарным кодом”. За ужином в Кремле академик Сахаров упрощенно объясняет суть двух концепций мягкого времени, времени, благодаря которому можно создать машину, перемещающую объекты в прошлое или в будущее:

“- Концепция Ландау основана на утверждении, что мягкое время – это подвижная лакуна в жестко структурированном временном потоке. Проще говоря, это как подводное течение в реке: пока человек плывет по поверхности, он движется вместе с рекой, но как только нырнет, то начинает плыть против течения. …Меня (Сахарова. – К.П.) , в принципе не устраивает концепция времени как линейного пространства. Время – не река. …Время, по-моему, это огромный бесконечный кочан капусты, а его листья – это годы, часы, микросекунды, в которых мы живем” [6. С. 203-204].

Огрубляя и упрощая две эти концепции, Берия в телефонном разговоре со Сталиным заявляет:

“- Знаешь, меня, признаться, и самого такая ситуация не устраивает: вода или кочан капусты? Суточные щи какие-то…

- Как ты сказал? – осторожно спросил Сталин.

- Я говорю – суточные щи, а не концепция времени” [6. С. 226].

Среди пьес Сорокина есть пьеса “Щи”, анализ которой позволяет ответить на вопрос, почему собственно щи оказываются связанными с концепцией мягкого времени, или даже являются связующим звеном между двумя противоборствующими концепциями. Сюжет пьесы “вращается вокруг мясной и рыбной кулинарии, попавшей под запрет в связи с победой “зеленых” и ставшей уголовным преступлением. Главные герои этого драматического произведения – “повара в законе”. Тайный блатной орден знатоков мясной и рыбной кухни замышляет завладеть уникальной коллекцией замороженных в специальных холодильных контейнерах щей и, продав “фальшак” французам, распределить основную часть коллекции среди братвы” [1. С. 751]. Стоит отметить, что замороженные щи прошли сквозь время, сохранились со времен царской России, перенеслись в будущее. Возвращаясь к роману, можно сказать, что щи и есть то мягкое время, тот канал, благодаря которому возможны путешествия во времени. Время в романе “Голубое сало” оказывается тоже “кулинарным”, это время щей. Возможно потому так загадочна и парадоксальна концовка романа – Сталин вводит себе в мозг сок голубого сала, мозг Сталина разрастается, заполняет Вселенную. Но неожиданно возникает воспоминание “о груше”. Груша – не изысканное блюдо, а естественный плод, никак не приготовленный. Откусив от груши, Сталин вновь становится Сталиным, но Сталиным иным. Происходит процесс, обратный разрастанию – Сталин становится слугой андрогина, причем того самого, кому адресованы письма Бориса Глогера. Появляется у Сталина грузинский акцент – это тот самый Сталин, который знаком каждому по портретам и описаниям, Сталин мифа. Превращение это опять же происходит через еду. Но если превращение Сталина в Сталина-клона произошло благодаря продукту неестественного происхождения – голубому салу, то обратный процесс – следствие влияния естественного продукта.

Моей основной задачей было доказать значимость “кулинарного кода” для понимания прозаических текстов Сорокина. На мой взгляд, анализ прозаических произведений этого писателя просто невозможен без знания определенных кодов. На примере романа “Голубое сало” можно говорить, что один из ключей к пониманию данного произведения – именно “кулинарный код”, и значение данного кода недооценивать просто нельзя.

Литература:

1. Рыклин М. Медиум и автор // В. Сорокин. Собр. соч.: В 2 т. Т.2. М., 1998.

2. Сорокин В. Очередь // Там же. Т.1.

3. Сорокин В. Тридцатая любовь Марины // Там же.

4. Сорокин В. Роман // Там же. Т.2. М.,1998.

5. Кудрявцев С. 500 фильмов. М.,199 1.

6. Сорокин В. Голубое сало. М., 1999.

7. Сорокин В. Обелиск // В. Сорокин. Собр. соч.: В 2 т. Т.1.

K.S. Pozdniakov

CULINARY CODE IN NOVEL "THE BLUE LARD" BY SOROKIN