Л.П. Рассовская*

САМОЗВАНЧЕСТВО В ИЗОБРАЖЕНИИ ПУШКИНА И ГОГОЛЯ (ГРИГОРИЙ ОТРЕПЬЕВ И ХЛЕСТАКОВ)

© Рассовская Л.П., 2001
*Рассовская Людмила Петровна – кафедра русской и зарубежной литературы Самарского государственного университета

Отрепьев и Хлестаков воплощают важную исторически и культурно разновидность авантюризма – самозванчество. В.О. Ключевский отмечал, что «у нас с легкой руки первого Лжедмитрия самозванчество стало хронической болезнью государства: с тех пор чуть не до конца XVIII века редкое царствование проходило без самозванца, а при Петре за недостатком такового народная молва настоящего царя превратила в самозванца» [1. Т.3. С.26]. В.О.Ключевский говорил о самозванцах, претендовавших на царский трон. Этот же тип самозванцев рассматривали в основном и другие исследователи. Проблему изучали в политическом или социальном плане; К.В.Чистов и Б.А.Успенский вскрыли культурные истоки феномена самозванчества.

Н.М.Карамзин видел две главные причины появления самозванца в России: изменение мнения народного о Годунове и чужеземную поддержку, оказанную Лжедмитрию и продиктованную интересами Польши и католической церкви. Первый (по мнению Пушкина) русский историк писал, что «... россияне искренне славили царя, когда он под личиною добродетели казался им отцом народа; но, признав в нем тирана, естественно возненавидели его и за настоящее и за минувшее: в чем, может быть, хотели сомневаться, в том снова удостоверились, и кровь Димитриева явнее означилась для них на порфире губителя невинных...» [2. С.703].Подчеркивая нравственную основу народных оценок деятельности царя, Карамзин констатировал и сугубо конкретные, по преимуществу прагматические, ричины недовольства Борисом: голод вследствие природных катаклизмов, тяжелые условия жизни, «беззаконие и разврат» его правления, вызывавшие страх «за себя, за ближних». Отметил он и не менее характерное явление: «Как любовь, так и ненависть редко бывают довольны истиною: первая – в хвале, последняя – в осуждении. Годунову ставили в вину и самую ревность его к просвещению!» [2. С.703].

Момент для появления самозванца был очень удобный: в России – народное недовольство царем, в Польше – надежды на выгоды от воцарения Лжедмитрия. «В самом деле, что могло казаться счастливее для Литвы и Рима? Чего нельзя было им требовать от благодарности Лжедмитрия, содействуя ему в приобретении царства, которое всегда грозило Литве и всегда отвергало духовную власть Рима? <...> Сим изъясняется легковерие короля и нунция: думали не об истине, но единственно о пользе...» [2. С.703].

В.О.Ключевский выдвигал на первый план заинтересованность русских бояр в появлении самозванца: «Винили поляков, что они его подстроили; но он был только испечен в польской печке, а заквашен в Москве. Недаром Борис, как только услыхал о появлении Лжедимитрия, прямо сказал боярам, что это их дело, что они подставили самозванца» [1. Т.3. С.31].

В советскую эпоху основное внимание уделялось закрепощению крестьян как главной предпосылке массовых выступлений за «доброго царя».

Р.Г.Скрынников считает, что «борьба за обладание троном и вызванные ею политические страсти, а не крестьянская утопическая идея о «добром царе» оживили тень Дмитрия» [3. С.17]. Он утверждает: «Выбор имени первого на Руси «доброго царя» – героя легенды – был во многих отношениях случайным. Даже среди столичного народа очень немногие видели младшего сына Грозного. В небольшом городе Угличе его знали лучше. Но там очень многим было известно, что царевич унаследовал от отца его жестокость. Дикие забавы Дмитрия приводили в смущение современников. Восьмилетний мальчик приказывал товарищам игр лепить снежные фигуры, называл их именами первых бояр в государстве, а затем рубил им головы или четвертовал. Дворянские писатели осуждали подобные «детские глумления». Однако в народе жестокость по отношению к «лихим» боярам воспринималась совсем иначе. Дмитрий обещал стать таким же хорошим царем, как и его отец. Подверженные суевериям современники считали, что больные эпилепсией («черным недугом») одержимы нечистой силой. Царевич Дмитрий страдал жестокой эпилепсией. Но это не помешало развитию легенды о добром царевиче» [3. С.16].

К.В.Чистов убедительно показал связь самозванчества с легендой о возвращающемся царе-избавителе. Он выделил три основных типа легенд об избавителях, характерных для России XVII-XIX веков: «1) легенды, в которых в качестве «избавителей» выступают короли, цари, принцы, наследники, незаконнорожденные царские (королевские и т. д.) дети, свергнутые с престола или не допущенные до него; 2) «избавители» религиозного характера (особенно популярные в секстантских кругах и движениях); 3) легенды о «благородных разбойниках»; вождях крестьянских восстаний и войн». К последнему типу примыкают также легенды «об известных политических деятелях, революционерах, вождях национально-освободительных и демократических движений» [4. С.217].

Согласившись с концепцией и выводами К.В.Чистова, Б.А.Успенский не счел их исчерпывающими и предложил другой подход к рассмотрению этого явления. Он исходил из того, что «проблему самозванчества невозможно решить, не углубляясь в психологию самозванцев, т.е. в тот круг представлений, который непосредственно мотивировал их действия» [5. С. 202]. Отмечая связь психологии самозванчества с сакральным отношением к царской власти, Б.А.Успенский подчеркнул, что «самочинное объявление себя царем может быть сопоставлено с провозглашением себя святым» [5. С.203]. Осознание власти царя как сакральной стало основой дифференциации царей на «праведных» (т.е. правильных) и «неправедных». По мнению Б.А.Успенского, «не поведение, но предназначение определяет истинного царя; поэтому царь может быть тираном (как, например, Иван Грозный), но это ни в коей мере не говорит о том, что он не на своем месте» [5. С.204]. В связи с этим различаются цари по Божьему промыслу и цари по собственной воле, причем вторые получают власть от дьявола.

Так как в России не было сколько-нибудь четких критериев, с помощью которых можно было бы отличить подлинного царя от ложного, самозванец до какой-то степени верит в свое предназначение, избранничество.

Противопоставление истинных царей и неправильных породило представление о самозванце как о ряженом, окрашивая его поведение в карнавальные тона. Б.А.Успенский отметил, что «всякого рода маскарад (переряживание) непосредственно соотносился в Древней Руси с антиповедением, т.е. ему в принципе усваивался «черный», колдовской смысл... соответственно, переряживание закономерно сопровождалось всевозможными бесчинствами, часто имевшими откровенно кощунственный характер. <...> Переодевание в царское платье предстает в этом контексте как типичный случай антиповедения, которому в содержательном плане соответствует кощунственное стремление через внешнее подобие обрести сакральные свойства» [5. С.213].

М.Б.Плюханова отмечает «общее стремление русского фольклорно-эсхатологического сознания XVII-XVIII веков унифицировать сакральные функции царя-избавителя, Мессии и Антихриста» [6. С.192]. Она пишет: «Евангельский сюжет в XVII в. стал участвовать в формировании нового для русской культуры типа сюжета – личной биографии. События бытовой действительности и сакральные ситуации взаимопроецировались. Житейские коллизии казней, пыток и т.п. в проекции на евангельское распятие приобретали смысл обратимой смерти. А новозаветная крестная смерть в проекции на житейскую ситуацию приобретала значение незавершенной казни. Житейские и сакральные биографии, вступив во взаимодействие, произвели особую сюжетную формацию – неокончательную смерть. Смерть, будучи неокончательной, могла повторяться на протяжении биографии одного лица. Эта сюжетная коллизия приобрела важнейший смысл для русской народной эсхатологической картины мира. На ее основе можно было продлевать, переносить, растягивать в принципе однократную и мгновенную ситуацию конца света. Т. е. неокончательная смерть является фактом сознания такого же порядка, что и неокончательный конец света. <...> Антихрист являлся под именем Никона, потом умирал или уходил, где-то скрывался, воскресал в народном сознании под именем Петра I и снова угасал. Евфимий, идеолог «бегунов» в XVII в., утверждал, что Антихрист является под обликом каждого из сменяющихся государей романовского дома. <...> Итак, сюжетная коллизия неокончательной смерти имела для русской эсхатологической мистерии значение конструктивной основы. Эта коллизия являла собой вершину сакрального сюжета – смерть перед воскресением и избавительского сюжета – уход перед возвращением» [6. С.195-196]. Неокончательная смерть в обыденных представлениях (воплощенная в доживание жизни, в неоднократные возвращения в деревню, дом) была уделом тех, кто как-то нарушал привычные нормы, отрывался от рода, отличался сверхъестественными способностями и т. п. Такая судьба в XVII-XVIII веках была двусмысленна: она означала и наличие неких сакральных функций, и невозможность умереть окончательно, «упокоиться на родовом кладбище из-за своей дерзновенности» [6. С.197].

По свидетельствам современников, чудеса, происходившие с трупом убитого Лжедмитрия, породили слухи о том, что он был «чародеем-чернокнижником» и мог убить, а затем оживить себя.

Как видим, контаминация житейских и сакральных сюжетов расширила социальную географию мотивов, бывших культурно-историческими основами самозванчества. Уже во время правления Лжедмитрия появился самозванец с именем Петр. В 1605 году терские казаки выдвинули своего «царевича», выдав его за сына Ирины Годуновой и Федора Иоанновича. Им стал незаконнорожденный Илейка, сын «посадского человека» Ивана Коровина. По сведениям современников, Отрепьев признал (или собирался признать) в нем племянника. Под знаменем «Петра» собралось до 4 тысяч человек, которые двинулись «вверх Волгою» и, по словам нового самозванца, «дошли до Самары, и тут, де, их встретили от ростриги под Самарою с грамотою, и Третьяк Юрлов велел им идти к Москве наспех» [7. С.28-30]. Если бы ему удалось достичь престола, то именно он стал бы в России царем Петром I... 1 Но Лжедмитрий был единственным в русской истории самозванным «добрым царем», который в результате восстания масс оказался на троне.

В XVII-XVIII веках постепенно расширялся не только круг самозванцев, но и мельчали их цели. Так, например, одновременно с Пугачевым объявил себя Петром III капитан одного из стоявших в Оренбурге батальонов Николай Кретов. Это был авантюрист-одиночка, преследовавший корыстные цели. Был среди самозваных Петров III и «поиздержавшийся армянский купец Антон Асланбеков» [8. С.114; 4].

Самозванчество как культурно-историческое явление, с одной стороны, требовало формирования определенного типа личности, а с другой – не могло не отразиться в индивидуальной системе ценностей такой личности, в ее характерологических параметрах.

И в том, и в другом смысле у героев Пушкина и Гоголя много общего. Прежде всего, обоих отличает жажда активной, бурной, значительной, полной свершений и наслаждений жизни. В келье Чудова монастыря Григорий и Пимен во время ночной беседы называют главные составляющие такой жизни. Отрепьев завидует ратной юности старого монаха:

Как весело провел свою ты младость!

Ты воевал под башнями Казани,

Ты рать Литвы при Шуйском отражал,

Ты видел двор и роскошь Иоанна! [9. Т.5. С.201].

Пимен говорит об искушениях светской жизни:

Нас издали пленяет слава, роскошь

И женская лукавая любовь.

Я долго жил и многим насладился... [9. Т.5. С.201].

Слава, роскошь, любовь – вот о чем мечтают и Григорий Отрепьев, и Иван Александрович Хлестаков. Однако масштаб их притязаний различен. Лжедмитрий стремится к российскому трону – для мнимого ревизора пределом мечтаний является должность директора департамента или звание фельдмаршала. Самозванец надел маску царевича – Хлестаков носит (невидимую для него) маску столичного ревизора. Они оба молоды, оба только начали жить, оба испытывают неудовлетворение своим нынешним существованием. Отрепьев монастырь, а Хлестаков канцелярию воспринимают как неволю, заточение.

Отрепьева и Хлестакова роднит склонность и способность к авантюрам. Но если на вершине ценностной пирамиды Германна и Чичикова находится капитал, то для Лжедмитрия и лжеревизора главным является высокое социальное положение. Ими движет не жажда наживы, а честолюбие, стремление к изменению социального статуса.

У Отрепьева и Хлестакова много общего в характерах, поведении, даже судьбах, по-видимому, это позволяет говорить о типе самозванца, впервые в русской драматургии созданного Пушкиным и комически преображенного Гоголем.

Характерологическое свойство, центральное и, так сказать, типообразующее для этих героев – лживость, склонность к вранью. Само положение самозванца требует от него способности лгать, притворяться, играть. Лживость и артистизм – необходимые качества любого самозванца (наряду с верой в свою легенду).

Известно, что исторический Лжедмитрий отличался непобедимой склонностью ко лжи. Р.Г.Скрынников, в частности, пишет: «Отрепьев привык лгать на каждом шагу. Эта привычка стала его второй натурой. Но ложь слишком часто всплывала на поверхность, и это приводило к неприятным эксцессам в думе. Красочное описание их можно найти в дневнике поляка С.Немоевского, свидетельства которого отличаются высокой степенью достоверности. Бояре не раз обличали «Дмитрия» в мелкой лжи, говоря ему: «Великий князь, царь, государь всея Руси, ты солгал». Ожидая прибытия в Москву семейства Мнишеков, царь («стыдясь наших» – прибавляет от себя автор дневника) воспретил боярам такое обращение. Тогда сановники с завидной простотой задали ему вопрос: «Ну как же говорить к тебе, государь царь и великий князь всея Руси, когда ты солжешь?» Поставленный в тупик самозванец обещал Думе, что больше «лгать не будет». «Но мне кажется, – завершает свой отчет С.Немоевский, – что слова своего перед ними не додержал...» [3. С. 167]. Простодушное поведение самозванца очень напоминает героя Гоголя.

Пушкинский герой тоже много обманывает, но мелкой его ложь не бывает. Он даже тяготится необходимостью лгать, когда дело касается любви. Величие принца, искренность и ревность влюбленного, а также цинизм политика звучат в сцене его объяснения с Мариной Мнишек.

Я не хочу делиться с мертвецом

Любовницей, ему принадлежащей.

Нет, полно мне притворствовать!..

.....................................................

Изволь, скажу: я бедный черноризец;

Монашеской неволею скучая,

Под клобуком, свой замысел отважный

Обдумал я, готовил миру чудо –

....................... Димитрием назвался

И поляков безмозглых обманул.

....................................................

Не презирай младого самозванца;

В нем доблести таятся, может быть,

Достойные московского престола

Достойные руки твоей бесценной...

...........................................................

Виновен я: гордыней обуянный

Обманывал я бога и царей,

Я миру лгал; но не тебе, Марина,

Меня казнить: я прав перед тобою.

..........................................................

Любовь, любовь ревнивая, слепая,

Одна любовь принудила меня

Все высказать.

.........................................................

Тень Грозного меня усыновила,

Димитрием из гроба нарекла,

Вокруг меня народы возмутила

И в жертву мне Бориса обрекла.

Царевич я. ........................................

..........................................................

Теперь иду – погибель иль венец

Главу мою в России ожидает,

Найду ли смерть, как воин в битве честной

Иль как злодей на плахе площадной....

............................................... Но знай,

Что ни король, ни папа, ни вельможи –

Не думают о правде слов моих.

Димитрий я иль нет – что им за дело?

Но я предлог раздоров и войны.

Им это лишь и нужно... [9. Т.5. С.243-246].

Именно в знаменитой «Сцене у фонтана» пушкинский Самозванец раскрывается во всей сложности своей натуры, именно в этой сцене читатели узнают о возникновении и осуществлении его замысла. Там, в монастыре, он обдумал отважный замысел, который помог ему вырваться на волю – к страстям и чудесным свершениям. Теперь он знает любовь и азарт дерзновенной игры; смертельный риск обостряет чувства и наслаждение жизнью; любовное объяснение он сравнивает с военным сражением и политической борьбой («легче мне сражаться с Годуновым, // Или хитрить с придворным езуитом, // Чем с женщиной...») – он уже испытал все это за два года, прошедшие после беседы с Пименом.

Описывая характер Хлестакова, Гоголь подчеркивал его ничтожество, а неожиданное величие объяснял только страхом впавших в заблуждение чиновников. Писатель предлагал актерам строить эту роль на контрасте и взаимосвязи постоянной приниженности Хлестакова в Петербурге (да и везде до сих пор) и неожиданном внимании к нему в уездном городе. «Обрываемый и обрезываемый доселе во всем, даже и в замашке пройтись козырем по Невскому проспекту, – пишет Гоголь, – он почувствовал простор и вдруг развернулся неожиданно для самого себя» [10. Т.4. С.355]. Контраст между реальностью и маской, нежданно-негаданно появившейся на его лице, придает Хлестакову некую мнимость, фантомность, миражность . 2 Мнимость героя тем ярче выявляет еще одно важное качество характера, не выделенное Гоголем, – склонность и внутреннюю готовность играть любую, но непременно значительную роль.

Хлестаков – это психологический тип самозванца в чистом виде. В отличие от Лжедмитрия, он не добивается ничего конкретно: ему не нужен не только трон, но и заявленный чин директора департамента, и литературная слава. Не нужна жизнь, « полная тревог »; не нужны военные сражения и поединки. Его влечет сладость власти в ее самом приятном и безопасном воплощении, чтобы все смотрели в рот, слушали, угождали, трепетали; чтобы ездить во дворец «всякий день»; чтобы слышать свое имя, раболепно повторяемое разными «значительными лицами», быть «на дружеской ноге» с самыми уважаемыми людьми («ну что, брат Пушкин?»), наконец, чтобы брать деньги (на самом деле взятки) просто так и чтобы ни за что не отвечать, ничего не делать. Самозванчество в Хлестакове – душевное состояние, отражающее неудовлетворенность своим местом в этом мире и невозможностью занять другое, более почетное. Для реальной карьеры необходимы определенные условия, собственные способности, воля, целеустремленность и определенная сила характера. У Хлестакова ничего этого нет, но есть смутное желание и внутренняя уверенность, что все люди столь же ничтожны, как и он, просто им почему-то повезло. Если бы повезло ему, он был бы не хуже других на любом месте – и вот, вдруг, как будто повезло, но только как будто. ..

Миражность Хлестакова особенно видна при сопоставлении его с Отрепьевым. Лжедмитрий все делает на самом деле – играет роль царевича, воюет, любит, пишет стихи. Хлестаков все делает «понарошку» – играет роль ревизора 3 («он даже весьма долго не в силах догадаться, отчего к нему такое внимание, уважение» [10. Т.4. С.355]; грозит неведомыми карами воображаемым подчиненным; «влюбляется он и в мать и в дочь почти в одно время» [10. Т.4. С.355], но не любит ни ту, ни другую 4 , лишь подражая светскому волокитству за дамами в высшем обществе; заявляет, что является автором «сочинений: Женитьба Фигаро, Роберт дьявол, Норма» и всего, что «было под именем барона Брамбеуса, Фрегат Надежды и Московский телеграф» [10. Т.4. С.45]. 5

В трагедии Пушкина роль и ее носитель обособлены, Отрепьев-царевич и Отрепьев-человек не заслоняют друг друга, ложь и правда очевидны для читателя. Лжецаревич играет роль политического деятеля; беглый инок действует, любит и страдает на самом деле. Любовь к Марине Мнишек – страсть, придающая Отрепьеву-человеку подлинность и серьезность, укрупняющая масштаб его личности. Встречаясь с пушкинским героем в сценах и ситуациях, где проявляются его личностные качества, мы узнаем, что он неглуп, способен к глубоким умозаключениям философского плана, умеет учиться, неплохо образован, обладает литературным талантом, ценит в людях храбрость, честность, благородство, умеет нравиться представителям разных социальных слоев, проницателен, дерзок, смел и предприимчив, но лукав, изворотлив, циничен, беспринципен, беспечен. В его характере и судьбе сочетаются драматизм и комизм – один из художественных принципов Пушкина, дающий множество возможностей в изображении человека, порождающий разнообразие приемов.

Хлестаков «сам по себе ничтожный человек. Даже пустые люди называют его пустейшим. Никогда бы ему в жизни не сделать дела, способного обратить чье-нибудь внимание» [10. Т.4. С.355]. Почти абсолютная внутренняя пустота героя позволяет ему наполняться любым содержимым, поэтому он так легко воображает себя влюбленным, художником, светским или государственным человеком.

Отрепьев должен доказать свое соответствие надетой им маске – и во многом здесь основа как драматической серьезности, так и комичности его положения и игры. По отношению к Хлестакову вопрос его соответствия званию ревизора не стоит, и перед ним открывается лишь «поприще для комической роли»[10. Т.4. С.355].

Искренность, непреднамеренность лжи создает эффект достоверности фантома Хлестакова в глазах окружающих его чиновников и подчеркивает готовность самозванца верить в свою легенду.

Хлестаков – самозванец без определенной практической цели, без конкретной задачи, и в его образе на первый план выдвигаются собственно типологические и характерологические черты человека такого типа, прежде всего главная – готовность к смене социальной роли.

Гоголь видел и подчеркивал всеобщность своего героя: «Этот пустой человек и ничтожный характер заключает в себе собрание многих тех качеств, которые водятся и не за ничтожными людьми. Актер особенно не должен упустить из виду это желанье порисоваться, которым более или менее заражены все люди и которое больше всего отразилось в Хлестакове, – желанье ребяческое, но оно бывает у многих умных и старых людей, так что редкому на веку своем не случалось в каком-либо деле отыскать его» [10. Т.4. С.356]. 6 Самозванчество при такой постановке проблемы становится неотъемлемым признаком современного человечества – но и способом борьбы с окостенением, застылостью, неподвижностью социальных структур.

Пустота Хлестакова позволяет четко и ярко изобразить состояние общественного мнения и ценности, определенные им. Гоголевский персонаж наполняется тем содержанием, которое признается и ценится в обществе. Высокое социальное положение, дающее власть, а также материальное благосостояние и способность к художественному творчеству как важной духовной деятельности – это подлинные и положительные общечеловеческие ценности. Следовательно, в образе Хлестакова осмеиваются не его устремления, а собственно самозванство, миражность как способ осуществления заявленных ценностей.

Сопоставление Отрепьева и Хлестакова выявляет противоречивость отношения к самозванчеству общественного мнения. Оно не возражает против использования самозванца в подходящих исторических условиях, мощно поддерживает его, но всегда готово отвергнуть, осудить, осмеять и всегда снисходительно к желанию порисоваться, присущему человечеству как роду, а такое желание и есть зародыш самозванчества. Общественное мнение прощает самозванцу многое – когда его появление или деятельность желательны – и сурово осуждает те же проявления этого типичного характера, когда в нем нет необходимости.

Самозванец всегда не только лжец, но и вор – он ворует власть, славу, судьбу. И общество готово простить ему это при определенных обстоятельствах. Пушкинский Лжедмитрий, по мнению воинов Годунова, «и вор, а молодец».

Звучание темы воровства в пьесах Пушкина и Гоголя придает оттенок миражности Отрепьеву и реальность Хлестакову. Отрепьев ворует у мертвеца – царевича Димитрия давно нет в живых. Назвавшись его именем, он сам становится фантомом. Хлестаков ворует у вполне живых людей их весьма реальные деньги. И «хотя это лицо фантасмагорическое, лицо, которое, как лживый олицетворенный обман, унеслось вместе с тройкой Бог весть куда» [10. Т.4. С.356], увез он немалые суммы, вовсе не фантомные.

Проницательность, способность разбираться в людях помогает Лжедмитрию понять истинные интересы и цели поддерживающих его русских и поляков, порождает цинизм его воззрений на мир, примешивает горечь к его торжеству. Пустейший Хлестаков в своем письме наградил уездных чиновников яркими характеристиками; на мгновение маска литератора приросла к его лицу. Однако и предложенные им определения качеств радушных хозяев недолгого пира жизни Лжеревизора напоминают уродливые маски: «городничий глуп, как сивый мерин»; «почтмейстер точь-в-точь департаментский сторож Михеев; должно быть, также, подлец, пьет горькую»; «Земляника – совершенная свинья в ермолке»; Лука Лукич Хлопов, «смотритель училищ, протухнул насквозь луком»; «судья Ляпкин-Тяпкин в сильнейшей степени моветон». Не случайно городничий восклицает: «Ничего не вижу. Вижу какие-то свиные рыла вместо лиц, а больше ничего...» [10. Т.4. С.87-89]. Но карнавальные маски не отражают подлинные качества чиновников: городничий вовсе не глуп, почтмейстер пьет не больше других, Лука Лукич «и в рот никогда не брал луку» [10. Т.4. С.88]... Зато хлесткие словесные портреты придают очевидную карнавальность явлению «столичной штучки», человека из иного мира. Неожиданность для чиновников, а также для читателя и зрителя хлестаковского письма, так не похожего на его поведение в городе, так контрастирующего с тревогами и надеждами других персонажей комедии, вдруг обнажает «столкновение и взаимодействие», по словам М.М. Бахтина, «двух миров: мира вполне легализованного, официального, оформленного чинами и мундирами, ярко выраженного в мечте о «столичной жизни», и мира, где все смешно и несерьезно, где серьезен только смех » [11. С.493].

Исследованная Ю.В.Манном предельная обобщенность ситуации «Ревизора» получает объяснение (и приобретает глубину), если учесть имеющее принципиальное значение наблюдение М.М.Бахтина: «Гоголевский мир ... находится все время в зоне контакта (как и всякое смеховое изображение). В этой зоне все вещи снова становятся осязаемыми, представленная речевыми средствами еда способна вызывать аппетит, возможно и аналитическое изображение отдельных движений, которые не теряют цельности. Все становится сущим, современным, реально присутствующим. ... Обычное традиционное понятие о целом и элементе целого, получающем только в целом свой смысл, здесь приходится пересмотреть и взять несколько глубже. Дело в том, что каждый такой элемент является одновременно представителем какого-нибудь другого целого (например, народной культуры), в котором он прежде всего и получает свой смысл. Цельность гоголевского мира ... является не замкнутой, не самоудовлетворенной» [11. С.494].

Своего Самозванца Пушкин наделил поэтическим талантом , хотя для той роли, которую играл Отрепьев, и для той эпохи, в которую он жил, способность сочинять вирши не была особо чтима в обществе. Творческий дар всегда придает героям произведений Пушкина особенное, ничем не уничтожаемое значение. Дон Гуан, Мазепа, Самозванец и Петруша Гринев – люди разных стран, народов и исторических эпох. У них разные судьбы, никто из них не был и не собирался стать профессиональным поэтом, не мечтал о славе. Однако художественное дарование продлевает жизнь, приносит бессмертие: песни Дон Гуана Лаура будет петь и после его смерти; песни Мазепы поют на Украине через сто лет, когда о мятежном гетмане уже забыли; вирши самозванца остались в монастырской библиотеке; Гринев оставил потомству не только любовные стихи, но и роман о своей юности.

В XIX веке творческий дар уже стал признаваться обществом как некая самоценность, и Хлестакову для успешной мимикрии под значительного человека нужна в ряду других маска известного литератора. Здесь следует отметить, что современное понимание неразборчивости Хлестакова в выборе масок не соответствует конкретике состояния общества 30-х годов позапрошлого века: в ту эпоху в общественной структуре не было еще отдельных социальных ролей поэта и государственного чиновника, они, как правило, совмещались. Как известно, Пушкин был первым профессиональным писателем в России; Лермонтов сочетал военную службу и писательскую деятельность; Гоголь также долго стремился к такому соединению и занятия собственно литературой склонен был считать разновидностью государственной службы. В сущности, Хлестаков играл роль полноценного значительного лица, соединяя все существовавшие его ипостаси: крупный чиновник, светский человек с манерами аристократа (не «моветон», уж конечно), сочинитель.

Наличие творческого дара у Лжедмитрия как бы завершает и подчеркивает трикстерскую (брат-близнец культурного героя, сочетающий черты демонизма и комизма) генеалогию самозванца. Приписанная Хлестакову способность сочинять окрашивает его в травестийные тона, завершая и подчеркивая пародийную природу этого образа. Хлестаков – пародия на Самозванца; благодаря своей миражности, он пародия и на трикстера.

В финале трагедии самозваный царь, еще не воцарившийся, уже развенчан мнением народным [12. С.88-91]. Его дальнейшая судьба предсказана вещим сном, который Отрепьев видел трижды:

Мне снилося, что лестница крутая

Меня вела на башню; с высоты

Мне виделась Москва, что муравейник;

Внизу народ на площади кипел

И на меня указывал со смехом,

И стыдно мне и страшно становилось -

И, падая стремглав, я пробуждался... [9. Т.5. С.200-201]

Короткий период величия в жизни «бедного инока» лишь сон, а пробуждение приходит в момент падения. Пушкин не показал реальное царствование Лжедмитрия, ограничившись вещим сном. Мы расстаемся с Григорием Отрепьевым в момент его разоблачения: лгут его посланцы, значит, и он – лжец.

Как только становится явной обманность, неистинность самозванца, так сразу наступает конец его авантюры. В этом смысле финал «Ревизора» подобен финалу пушкинской трагедии. Письмо, перехваченное почтмейстером, раскрывает обманность самозваного ревизора, но самого его нет на сцене, как и Отрепьева.

В финалах обеих пьес звучит мотив неокончательной смерти . Хотя конец жизни Самозванца предрешен, но читатель знает, что он – лишь первый в ряду самозваных претендентов на русский трон, а продемонстрированная Пушкиным переменчивость мнения народного – условие и основа их возвышений и падений. Хлестаков, появившийся неизвестно откуда и умчавшийся неведомо куда на лучшей тройке городской почты, знаменует собой постоянную вероятность появлений все новых и новых ложных и настоящих ревизоров, между которыми, как между истинными и неистинными царями, очень трудно уловить разницу.

Лжедмитрий еще не въехал в столицу, его только ждут. Хлестаков уже уехал, а новый ревизор приехал, опять повергая чиновников в ужас и тоску. Намеченная Пушкиным повторяемость явления самозванцев и истинных царей в русской истории воплощена на сцене в комедии Гоголя в приезде на смену лжеревизору истинного ревизора по именному повелению.

Мотив неокончательной смерти, звучащий в финале, как нельзя лучше соответствует кольцевой композиции комедии, о которой писал Г.А.Гуковский: «Можно, пожалуй, сказать, что «Ревизор» построен кольцеобразно: мы возвращаемся в конце комедии к ее началу, к известию о ревизоре. Это кольцевое построение предсказывает унылую повторяемость событий и дальше. Никаких неожиданностей не будет. Немая сцена – это, конечно, не обычный, а мнимый финал, это – только остановка, а не окончание хода событий» [13. С.446].

Также размышлявший о композиции «Ревизора» Г.П.Макогоненко поставил закономерный, рассматривавшийся и другими исследователями, вопрос о смысле финала: «Гоголь бросает вызов Николаю I, публично, со сцены, заявляя, что ревизор, прибывший по именному повелению, будет брать взятки? Такого быть не могло. Убеждения Гоголя были иными – он возлагал надежды на государя» [14. С.251].

Позиция концепированного автора пришла в противоречие с мировоззрением автора биографического. Художественный смысл комедии как единого целого включал в себя, как элемент этого целого, мотивы и смыслы, образы и представления других культурных пластов. Благодаря этому, по словам М.М. Бахтина, «современность Гоголя приобщается к большому времени » [11. С.494].

Самозваный царь – герой трагедии. Он сочетает в себе драматизм, трагичность и комичность. Самозваный ревизор – герой комедии. Его миражность как бы изымает этот персонаж из настоящей, серьезной, должной жизни.

Оба самозванца, благодаря своему генетическому родству с древними общечеловеческими моделями, связаны с представлениями о жизни и смерти, о бесконечности и вечности. Реальные фигуры и ситуации теряют актуальность вместе с концом царской власти и ревизоров по именному повелению, но художественные образы бессмертны. М.М.Бахтин по этому поводу писал: «Явление, принадлежащее малому времени, может быть чисто отрицательным, только ненавистным, но в большом времени оно амбивалентно и всегда любо, как причастное ... вечно становящемуся, но не умирающему бытию» [11. С.495].

Литература:

1. Ключевский В.О. Соч.: в 9 т. М., 1988.

2. Карамзин Н.М. Предания веков. М., 1988.

3. Скрынников Р.Г. Самозванцы в России в начале XVII века. Григорий Отрепьев. Новосибирск, 1987.

4. Чистов К.В. Народные традиции и фольклор: Очерки теории. Л.,1986; Он же: «Русские народные социально-утопические легенды XVII-XIX вв. М., 1967.

5. Успенский Б.А. Царь и самозванец: самозванчество как культурно-исторический феномен // Художественный язык Средневековья. М., 1982.

6. Плюханова М.Б. О некоторых чертах личностного сознания в России XVII века // Художественный язык Средневековья. М., 1982.

7. Скрынников Р.Г. Смута в России в начале XVII века. Иван Болотников. Л., 1988.

8. Мыльников А.С. Искушение чудом: «Русский принц», его прототипы и двойники-самозванцы. Л., 1991.

9. Пушкин А.С. Полн. собр. соч.: В 10 т. Л., 1978.

10. Гоголь Н.В. Собр. соч.: В 7 т. М., 1977.

11. Бахтин М.М. Вопросы литературы и эстетики. М., 1975.

12. Агранович С.З., Рассовская Л.П. Миф, фольклор, история в трагедии «Борис Годунов» и в прозе А.С. Пушкина. Самара, 1992.

13. Гуковский Г.А. Реализм Гоголя. М.; Л., 1959.

14. Макогоненко Г.П. Гоголь и Пушкин. Л., 1985.

15. Манн Ю. Поэтика Гоголя. М ., 1988.

L.P. Rassovskaya

THE IMPOSTORS IN THE WORKS OF PUSHKIN AND GOGOL