М.Н. Везерова*

“ОСТРОСЛОВНЫЙ” СТИЛЬ ПУШКИНСКИХ ЭПИГРАММ

© Везерова М. Н., 2001
*Везерова Маргарита Николаевна – кафедра русского языка Самарского государственного педагогического университета

Прослеживая пути развития стилей русской словесности на фоне общественно-эстетических приоритетов в дворянской культуре конца XVIII – начала XIX веков, В.В.Виноградов отмечает, что “острословие, составлявшее особый жанр устно-бытовой словесности, “литературы на лету”, становилось органическим элементом литературного стиля” [1, 375].

Как замечает Виноградов, Пушкин “быстро занял высшее место среди литературных острословов первой трети XIX в. [1, 379].

Тот же исследователь замечает, что Пушкин “стремился крылатое острое слово, эпиграмматическую, афористическую форму возвести в произведение искусства” [1, 381].

В соответствии с общей тенденцией демократизации русского литературного языка, русской художественной словесности, проявившейся в творчестве Пушкина, конструируется им и эпиграмматический стиль, в котором сочетаются культура французского острого слова и национально-русское чутье, иронический заряд живого меткого слова русского народа.

Стиль острословия, теряя светскую утонченность, мог принимать, по выражению Пушкина, отпечаток “оплеухи”, т.е. резкой иронии.

Основные черты “острословного” стиля Пушкина нашли яркое отражение в его стихотворении “О муза пламенной сатиры!”, которое поэт предполагал сделать введением к своему сборнику эпиграмм (так и не осуществленному).

“Хлесткость” своего эпиграмматического стиля поэт образно передает синтагмой “язвы эпиграмм”, сближая семантически контрастные слова. Здесь нашли отражение следующие речевые приемы иронико-сатирического стиля пушкинских эпиграмм: 1) использование слов с яркой экспрессией резко отрицательной оценки (ребята – подлецы, сволочь) и параллельно с ними слов с противоположной речевой экспрессией (господа) для обозначения тех же осмеиваемых субъектов; 2) остроумное обыгрывание фразеологизмов, устойчивых синтагм, в данном случае с помощью окказионализмов (лица бесстыдно-бледные ¬ краска стыда; лбы широко-медные ¬ медный лоб); 3) ироническое использование речевых единиц (слов, синтагм, предложений) с семантикой, противоположной способу выражения (несовпадение эксплицируемого и подразумеваемого, противоречие между текстом и подтекстом): “А вы, ребята-подлецы, – Вперед! Всю вашу сволочь буду / Я мучить казнию стыда! / Но если же кого забуду, / Прошу напомнить, господа!” [2, 7].

Эпиграмматический стиль Пушкина строится на известных речевых приемах комического: это семантический и стилистический контраст компонентов текста, противоречие между языковыми формами и передаваемым ими содержанием; органически связанный с этими приемами стилистический эффект неожиданности и др. Но на реализации этих приемов в пушкинских текстах лежит печать неповторимого таланта поэта.

Один из обычных языковых приемов осмеяния, разоблачения “героев” эпиграмм – “приклеивание” к ним экспрессивно-оценочных слов со знаком “минус”, причем нередко хлесткое наименование лица сопровождается не менее выразительным в этом плане определением-прилагательным: “хвастун бесстыдный” (о митрополите [2, 25]), “плюгавый выползок” (о Каченовском – издателе журнала “Вестник Европы” [2, 31]), “ругатель закоснелый” (о нем же)… Одно из часто используемых в эпиграммах наименований критикуемых лиц – существительное “зоил” (книжн. – злобный хулитель): “Надеясь на мое презренье, седой зоил меня ругал” (о Каченовском [2, 125]). В ход идут и разговорно-просторечные, бранные слова типа “дурень”, “подлец”, “болван болванов”… (В полученье оплеухи / Расписался мой дурак? [2, 122]).

Надо отметить насыщенность эпиграмм словами с семантикой угодничества, подхалимства, раболепия (лакей, холопская душа, холоп лукавый), отражающими презрение прямодушного и вольнолюбивого пота к пресмыкательству, к “сгибанию спины” перед сильными мира сего.

Не чурается в эпиграммах автор и лексики, обозначающей “низкие предметы” и поэтому примыкающей к оценочной: “за нуждой бежать”, “афедрон подтирать” и пр. (на основе таких слов создается и перифраза “грешнаи дыра”). Все это – один из компонентов шутливо-иронического острословного стиля пушкинских эпиграмм, острие которых может быть направлено в сторону “самых сильных” мира сего. Вот сатира на Александра I “Ты и я”:

Окружен рабов толпой,

С грозным деспотизма взором,

Афедрон ты жирный свой

Подтираешь коленкором;

Я же грешную дыру

Не балую детской модой

И Хвостова жесткой одой

Хоть и морщуся, да тру. [2, 45].

Стилеообразующую функцию в рассматриваемых текстах выполняет и разговорно-обиходная, просторечная фразеология, вводимая в контекст чаще всего трансформированно, с нарушением привычных синтагматических сцеплений с другими словами:

Бывало, прежних лет герой,

Окончив славну брань с противной

стороной,

Повесит меч войны средь отческие кущи;

А трагик наш Бурун, скончав чернильный бой,

Повесил уши [2, 11].

Это эпиграмма на Рыбушкина, жившего в Казани писателя, неумело защищавшегося против критической статьи на его трагедию “Иоанн, или Взятие Казани”.

Здесь наблюдается контаминация фразеологизмов “развесить уши” и “повесить нос” и оживление прямого значения у глагола “повесить” в результате соположения с синтагмой “повесить меч”.

Остроумно вводится в контекст в трансформированном виде просторечный фразеологизм “дать (поддать) киселя” (ударить сзади коленом) в эпиграмму “на Ланова” (чиновник, сослуживец Пушкина в Кишиневе):

Твоя торжественная рожа

На бабье гузно так похожа,

Что только просит киселей [2, 67].

Оригинально используется форма и семантика фразеологизмов “показывать нос” (дразнить), “на копейку” (очень мало): “Нам смех, зоилу нос” (с.117); “и с радостью на карту б, на злодейку, / Поставил бы тетрадь своих стихов, / Когда б твой стих ходил хотя б в копейку” [2, 119].

Вспомним высказывание Пушкина: “В зрелой словесности приходит время, когда умы, наскуча однообразными произведениями искусства, ограниченным кругом языка условленного, обращаются к свежим вымыслам народным и к странному просторечию, сначала презренному” [3, 178].

И если Пушкин, творя новые нормы русского литературного языка, смело соединял просторечные формы с книжно-литературными во всех жанрах, то естественно, что он не мог пренебрегать даже грубо просторечной лексикой и фразеологией в эпиграммах (исконно “низком” жанре), где такие словесные единицы функционально значимы.

В пушкинских эпиграммах значительна роль смысловых и стилистических контрастов слов, отражающих “зигзаги произвольных ассоциаций”. Ироническое контрастирование лексических единиц наблюдается как в пределах синтагм с возникающим в них семантическим несогласованием по сопоставлению с общеязыковыми нормами (“бессмыслицы оратор” [2, 17]; “Бельведерский Митрофан” [2, 108]; “прелести кнута” [2, 27]; “заступники кнута и плети” [2, 107]; “недруг никому” [2, 23] и под.), так и (чаще) в пределах всего текста эпиграммы:

Когда б писать ты начал сдуру,

Тогда б наверно ты пролез

Сквозь нашу тесную цензуру,

Как внидешь в царствие небес [2, 49].

В основе сатирической тональности стихов о Екатерине II (“Мне жаль великия жены…”) [2, 85-86] – смысловой и стилистический контраст не только слов, но и грамматических форм: в первой части сатиры Екатерина именуется “великой женой”, “Минервой”, “Аонидой”, при этом используется книжная устаревшая форма род. пад. прилагательного (жаль великия жены), такие книжные синтаксические обороты, как “Мы Прагой ей одолжены, / И просвещеньем, и Тавридой”, а в заключительной части сатиры о ней же сказано: “Старушка милая жила / Приятно и немного блудно…”, “…умерла, садясь на судно”).

Эпиграмма на двух князей-братьев (Лобановых-Ростовских), голосовавших, в отличие от большинства, за сохранение кнута как орудия наказания, начинается синтагмой “заступники кнута и плети”, а завершается так: “За ваше здравие и славу / Я дам царю мой первый кнут”. Стилистически нейтральная единица “кнут”, играя в данном контексте оттенками прямого и переносного значения, начинает контрастировать со словами заступники , слава , здравие не только семантически, но и стилистически.

К принципу контрастирования примыкает прием непривычных, неожиданных сопоставлений, осуществляемых с помощью фигур параллелизма:

В сраженье трус, в трактире он бурлак,

В передней он подлец, в гостиной он дурак [2, 57].

Он по когтям узнал меня в минуту,

Я по ушам узнал его как раз [2, 99].

(Против издателя журн. “Благонамеренный” Измайлова).

В качестве приема комического заострения стиля Пушкин мастерски использует в эпиграммах так называемый “эффект неожиданности”:

Он загладил свой позор,

И теперь он – слава богу –

Только что картежный вор [2, 55].

(Эпиграмма на гр. Фед. Ив. Толстого).

После частицы “только что” в данном контексте ожидается безобидная, близкая, по крайней мере, к положительной, характеристика графа, но вместо этого – “картежный вор”.

Своеобразно реализован эффект неожиданности в эпиграмме на трех членов литературного общества “Беседы любителей русского слова” А.А.Ширинского-Шихматова, А.А.Шаховского и А.С.Шишкова. После уничтожающей характеристики этих трех “уму супостатов” следует вопрос: “но кто ж глупей из тройки злой?” В ответе вместо ожидаемой одной фамилии читаем: “Шишков, Шихматов, Шаховской”.

Неожиданность присоединения части текста может быть подчеркнута каким-либо экспликатором (этой неожиданности), например, наречием вдруг . Вот концовка эпиграммы “Совет” (на несправедливых и неумных, надоедливых критиков, представленных здесь в образах слепней и комаров):

Ни логикой, ни вкусом, милый друг,

Никак нельзя смирить их род упрямый.

Сердиться грех – но замахнись и вдруг

Прихлопни их проворной эпиграммой [2, 94].

Рассмотрим, какую роль играют тропы в заострении эпиграмматического стиля Пушкина. Как тропы – обычное средство поэтизации речи – становятся средством выражения комической экспрессии? Основной фактор, способствующий насыщению их смеховой энергией, – отбор слов определенного денотативного содержания и стилистического ореола для обозначения центра, фокуса образного выражения.

Метафоризация, а также метонимизация в эпиграммах Пушкина часто опирается на слова – наименования представителей фауны – или лексические единицы, ассоциативно связанные с этой тематической группой (свистнуть, чутье, проползти и под.)

Такие образы представлены и в ряде заголовков эпиграмм: “Собрание насекомых”; “Соловей и кукушка”. В первой из названных литераторам-современникам даются такие язвительные характеристики:

Вот Глинка – божия коровка,

Вот Каченовский – злой паук,

Вот и Свиньин – российский жук,

Вот Олин – черная мурашка,

Вот Раич – мелкая букашка [2, 131].

Эти “зоологические” метафоры порождают развернутую метафору-эпилог, воспроизводящую “структуру” коллекции насекомых:

Опрятно за стеклом и в рамах

Они, пронзенные насквозь,

Рядком торчат на эпиграммах [2, 131].

Острота и язвительность этих строк исходят от двузначности форм “пронзенные” и “торчат”, вторичная семантика которых не заглушает прямой, отчего их образность, комическая экспрессия только выигрывают.

Во второй из названных эпиграмм (“Соловей и кукушка”) высмеиваются литераторы, пишущие модные однообразные элегии. Такие авторы ассоциируются с кукушками, способными “накуковать тоску”.

Подобные зоологические (их разновидность – орнитологические) метафоры поэт использует в эпиграммах как на литераторов, так и на политических противников (например, в эпиграмме “Приятелям”):

…И выберу когда-нибудь любого:

Не избежит пронзительных когтей,

Как налечу нежданный, беспощадный.

Так в облаках кружится ястреб жадный

И сторожит индеек и гусей [2, 87].

Своеобразие “зоологической” (точнее – “орнитологической”) образности здесь в том, что она распространяется не только на высмеиваемых, обличаемых, но и на самого “обличителя”, выступающего в образе грозной, бесстрашной и беспощадной птицы – ястреба.

В сфере образности того же типа метонимии когти , уши , восходящие к метафорам лев , осел , не представленным в эпиграмме (EX UNGUE LEONEM – По когтям льва узнают – лат). Это эпиграмма на издателя журнала “Благонамеренный” А.Е.Измайлова (в связи с его заметкой, в которой критиковалась эпиграмма “Приятелям”)

:

Он по когтям узнал меня в минуту,

Я по ушам узнал его как раз [2, 99].

А вот пример одного из наиболее язвительных образов зоологической разновидности в эпиграмме на Каченовского, немало досаждавшего поэту:

…Сей усыпительный зоил

Разводит опиум чернил

Слюнёю бешеной собаки [2, 80].

Здесь в метонимии чернила одинаково воспринимаются и переносное, и прямое значение, что усиливает ироническую экспрессию слова.

На основе ассоциации с животным миром формируются и глагольные метафоры типа “ проползти” ( ползком ) (в известный чин – о Воронцове) [2, 111]; “ пролезть” (сквозь тесную цензуру) [2, 49]; “ укушенный” (желаньем славы) и т.д.

Своеобразие ряда метафорических оборотов в эпиграммах заключается в том, что в них соединяются, нарушая языковые нормы синтагматики, слова конкретного содержания, определяющие физическую сторону явления, и отвлеченные существительные, отражающие явления психического мира человека:

Я не видал такой негодной смеси:

Составлен он из подлости и спеси… [2, 57].

Тот же прием:

Он не хранил в своем запасе

Глубоких замыслов и дум [2, 77].

Персонификация обычно распространяется на явления природы, на неодушевленные предметы – использование же этого тропа в отношении к такому культурно-речевому объекту, как словесность, позволяет заострить стиль, усиливая остроту слога каламбурным использованием слов, скользящих по линии соответствую-щего/несоответствующего речевому этикету:

Словесность русская больна.

Лежит в истерике она

И бредит языком мечтаний,

И хладный между тем зоил

Ей Каченовский застудил

Теченье месячных изданий [2, 100].

“Играют” в юмористике эпиграмм у Пушкина и такие элементы словесности, как названия букв, превращающиеся в метафоры, метонимии и персонифицирующиеся:

Наш друг Фита, Кутейкин в эполетах,

Бормочет нам растянутый псалом:

Поэт Фита, не становись Фертом!

Дьячок Фита, ты Ижица в поэтах [2, 83] 1 .

Тропеический механизм комического в эпиграммах заключается в значительном и поэтому неожиданном удалении контекстуальной семантики слова от прямого или привычного переносного его узуального значения.

В формировании эпиграмматического стиля Пушкина значительную роль играет и такой троп, как ирония. А он, как известно, основан на использовании слов и других единиц языка в значении, удаленном от прямого смысла до противоположного полюса (принцип “понимай наоборот”). Ирония определяется как насмешка (или порицание, осуждение) под видом одобрения и похвалы. Поэтому часто ирония выражается с помощью оценочных слов со знаком “плюс” (антонимичных тем, что имеют знак “минус”).

Так как среди оценочных слов на первом месте стоят прилагательные, то с ними, в первую очередь, и связаны словоупотребления иронического характера: “великий наш певец”, “маститый собеседник” в эпиграмме на Н.И.Надеждина “Седой Свистов, ты царствовал со славой…”; “благочестивая жена” (Гр. Орловой-Чесменской), “лихой капитан” (об Александре I, который “Под Австерлицем… бежал, / В двенадцатом году дрожал”) [2, 103].

Вовлекаются в этот троп Пушкиным и так называемые функциональные наименования лиц (по профессии, должности, званию, социальному статусу), лишенные эмоционально-оценочного значения и антонимов. В таких случаях иронический поворот в восприятии смысла связан с противопоставлением (антиномией) – соответствие – несоответствие тому, что выражает слово. Об Александре I: “…был фрунтовый профессор! / Но фрунт герою надоел / Теперь коллежский он асессор / По части иностранных дел” [2, 103].

Используется в эпиграммах Пушкина и такой тонкий прием иронического словоупотребления, как подчеркивание отдельным словом (обычно наречием степени) или формой слова “как будто” небольшой степени проявления того признака, который или отсутствует у субъекта, или, наоборот, играет у него яркими красками. Например, о Воронцове: “Душой не слишком был отважен” [2, 77]; о Каченовском: “тяжеловат и даже глуповат” [2, 117]. В основе этого приема – контраст 1) между малой степенью проявления признака, прилагаемого к субъекту, и полным отсутствием его (здесь экспрессию иронии усиливает элемент неожиданности: малая степень признака, но… и ее- то нет); 2) между малой степенью признака и высокой (подразумеваемой). В сатире на Екатерину II: “жила приятно и немного блудно” (это несколько завуалированная форма противоречия между внешней оболочкой и смыслом в отличие от типичных иронических словоупотреблений). Если в типичных иронических синтагмах используется оценочное слово со знаком “плюс”, то здесь – со знаком “минус”, и полярность смысла создается способами передачи степенного значения.

Нередко Пушкин использует прием иронии-метафоры. В филологической литературе в ходу терминологические выражения “метафорическая ирония”, “ироническая метафора”, “нисходящая метафора”.

Иронической метафорой является заголовок сатиры на Александра I “Сказки. Noлl” (о невыполнимых обещаниях царя народу).

Можно рассматривать как иронические метафоры в эпиграммах Пушкина имена собственные (часто римские, греческие), среди которых имена известных в истории лиц и мифологические. Ироническими метафорами становятся лишь имена лиц с положительной оценкой (о Каченовском – “дней новейших Тредьяковский”, о Екатерине II – Аонида и др.).

Использует Пушкин в эпиграммах и каламбуры – привычный для этого жанра прием:

Ну, так, я празден, я без дела,

А ты бездельник деловой [2, 52].

Ответ неизвестному критику (по поводу “Руслана и Людмилы”):

“Эмилий человек пустой”.

– “Да ты чем полон, шут нарядный?

А, понимаю, сам собой;

Ты полон дряни, милый мой!” [2, 58].

Своеобразно в игру слов включается часть сложного слова полу- , приближающаяся по функции к приставке, и прилагательное полный , играющее всеми своими значениями, в известной эпиграмме на Воронцова:

Полу-милорд, полу-купец,

Полу-мудрец, полу-невежда,

Полу-подлец, но есть надежда,

Что полным будет наконец [2, 75].

Исследователи справедливо указывают на то, что “как художественное направление, так и жанр вырабатывают свои поэтические структуры, свою поэтику” [4, 240].

Произведения А.С.Пушкина эпиграмматического жанра отразили процесс формирования его поэтических структур, которые в дальнейшем стали широко использоваться в русской словесности. Очевидно, можно сделать и более широкий вывод о том, что от этих языковых приемов и структур тянутся нити ко всей последующей русской повествовательной сатире вплоть до Салтыкова-Щедрина.

Литература:

1. Виноградов В.В. Стиль Пушкина. М., 1941. Номера страниц указываются в тексте.

2. Пушкин А.С. Эпиграммы. М., 1979.

3. Русские писатели о языке / Под ред. Б.В.Томашевского и Ю.Д.Левина. Л., 1954.

4. Рымарь Н.Т., Скобелев В.П. Теория автора и проблема художественной деятельности. Воронеж , 1999.

M.N. Veserova

PUSHKIN'S EPIGRAM "WITTY" STYLE