Е.В. Выровцева*

ЭПИЧЕСКОЕ И ЛИРИЧЕСКОЕ В ПОЭМЕ А.ПУШКИНА "ПОЛТАВА"

© Е.В.Выровцева, 2001
*Выровцева Екатерина Владимировна – кафедра журналистики СГПУ

“Полтава” как ни одна из предшествующих поэм Пушкина вызвала огромный резонанс в журнальной критике сразу же после своего появления. Известно, что и сам поэт, до этого никогда не принимавший участия в дискуссиях о своих произведениях, активно обсуждал новую поэму. Он определил ее как произведение “совсем оригинальное”. Вероятно, именно эта оригинальность и стала причиной споров вокруг “Полтавы”. Уже современники обвинили Пушкина в нарушении “единства мысли и плана” [1, 425], в “недостатке единства интереса”, когда “третью песнь можно считать лишнею” [2, 49], признав, однако, поэму “великим произведением по ее частностям” [1, 425].

Оценки Ф.Булгарина, Н.Надеждина, И.Киреевского, П.Анненкова, В.Г.Белинского 1 во многом сходились, определив отчасти дальнейшую судьбу “Полтавы” в критике и литературоведении. И в наше время большинство исследователей пытаются объяснить замеченные еще критикой XIX века отсутствие единства и двойственность поэмы. Данной проблеме посвящены работы В.М.Жирмунского, Ю.Тынянова, Г.Гуковского, М.Полякова. Другие ученые – Б.Томашевский, Д.Благой, А.Соколов, Л.Сидяков – стремятся, напротив, доказать единство поэмы. Причем сторонники двойственности “Полтавы”, в основном, едины в выводах, обнаруживая в ней переплетение “мотивов лирической поэмы в духе романтических поэм молодого Пушкина и мотивов исторической эпопеи “О Петре Великом” [3, 85] 2 . Пытаясь доказать единство поэмы Пушкина, Л.Сидяков, например, относит ее к эпическому жанру 3 . В.М.Жирмунский, Д.Д.Благой, В.Томашевский подчеркивают синтетичность “Полтавы”, которая не только исключает, по их мнению, единства, а даже, напротив, способствует ему 4 .

Основная особенность поэмы “Полтава”, озадачившая современников, заключается в необычности жанровой формы, которая складывалась тогда в творчестве великого поэта Пушкина. Время создания поэмы (1828-1829) совпало с эпохой крушения жанровых канонов классического искусства, с одной стороны, и с периодом господства нового, весьма своеобычного литературного вида – романтической поэмы, с другой стороны. “Полтава”, как замечает Н.Измайлов, “сочетала в себе самые, казалось бы, разнородные жанровые и стилистические элементы – от классической эпопеи до романтической поэмы, сочетает элементы романтической поэтики с реалистической трактовкой исторических и неисторических событий. Поэма сочетает повествовательную форму с лирическими и драматическими моментами… В общем, она по жанру, по стилю, и языку является, несомненно, самым сложным из всех произведений Пушкина” [4, 124]. Таким образом, интересным и важным оказывается рассмотрение этой сложности и оригинальности “Полтавы” именно с точки зрения сочетания в ней эпического и лирического начал, их специфического синтеза в сюжете, в особенностях построения образов героев и языке поэмы.

К моменту ее написания эпопея в чистом виде уже не существовала: “вместо эпической поэзии наиболее зрелого развития достигает лирическая поэзия” [5, 426-427]. Особенно ярко это проявилось в вытеснении романтической поэмой эпопеи в русской и мировой литературе. Поэма из эпопеи, объединявшей, например, в “Илиаде” Гомера родовые и видовые признаки, превращается в лиро-эпический жанр. Однако стоит отметить, что уже исторические поэмы Ломоносова, Хераскова, Тредияковского включали элементы лирического рода: “Классическая эпопея вовсе не изгоняла лирического элемента. Эпический поэт нередко выступал со своим мнением, со своей оценкой изображаемого” [6, 508].

В творчестве Пушкина к концу 20-х годов происходят качественные изменения: романтизм уступает место реализму 5 . “Центральной проблемой перехода от романтизма к реализму – в отнесении к целостному литературному процессу можно считать переход от лирического мышления к эпическому” [7, 89], – справедливо считает Д.Кирай. Поэтому вполне объяснимы попытки современников увидеть в “Полтаве” или реалистическую поэму с эпической основой, или романтическое произведение, проникнутое лиризмом. Поэма Пушкина никак не укладывалась в такие жанровые рамки, в связи с чем и появляется идея сочетания в ней нескольких поэм, объединенных общим названием.

На наш взгляд, лирическое и эпическое не только органично уживаются в поэме Пушкина, но и, дополняя друг друга, придают ей “колорит разнообразия и блеска” [8, 129]. Элементы эпической “поэзии созерцания” и лирической “поэзии чувства” [9, 61] в лиро-эпических литературных жанрах приобретают особые качества, придавая художественному произведению “симфоническое строение”. Оно характеризуется сменой интонации (эмоционального звучания), определяющей, в свою очередь, сложность композиционной организации, двуплановость построения образов героев, раскрывающихся, с одной стороны, объективно – через свои поступки, а с другой – субъективно – при помощи непосредственной авторской оценки и открыто выраженных личных чувств и переживаний.

Композиция поэмы объединила повествование об исторических событиях и историю отношения семьи Кочубея и гетмана Мазепы. Признаки романтической композиции сформулированы А.Н.Соколовым: “…выделение основных сюжетных моментов в драматизированные отрывки, …завуалированность прошлого героя и его дальнейшей судьбы, присутствие лирического автора, объединяющего весь материал произведения в едином, хотя и вовсе не однолинейном, эмоциональном потоке, … большое значение описаний местной природы и местного быта” [6, 511]. Все это характерно и для “Полтавы” Пушкина.

Субъективный лирический элемент – “чувствующая душа” (Гегель) поэта – находит выражение во взятом из поэмы Байрона эпиграфе, представляющем собой метафору, в посвящении произведения Марии Волконской, имя которой заменено на Матрена, и в “Посвящении”, проникнутом открыто выраженной любовью:

Тебе – но голос музы темной

Коснется ль уха твоего?

Поймешь ли ты душою скромной

Стремленья сердца моего?..

Твоя печальная пустыня,

Последний звук твоих речей,

Одно сокровище, святыня,

Одна любовь души моей. [10,180].

Заданная в “Посвящении” манера художественной речи в форме вопросов и обращений с использованием развернутых метафор, повторов, инверсии, анафоры сохраняется на протяжении всего произведения. “Симфоничность сюжета” достигается такой общей схемой построения художественного языка: введением постоянных эпитетов, участвующих в создании образов героев и выражающих авторское отношение к ним. Кочубей - “старый”, “богат и горд”, “богат и славен”, “старец непреклонный”, “несчастный”(3 раза), “безвинный”(2 раза ); Мазепа “стар”, “коварный”, “старик”(2 раза), “злой старик”, “гетман скрытный”, “злодей”(3 раза), “Иуда”, “старец”(4 раза), “мрачен”, “тихой и угрюмый”, “изменник”, “ученик царя”, “святой невинности губитель”, “любовник жестокий” ; Мария “младая”, “робкая”, “пугливая”, “бедная дева”, “краса черкасских дочерей”, “дева робкая” ; Петр “гений”, “прекрасен”, “могущ и радостен” и т.д.

Одновременно вместе с образами прошлого в текст входят автобиографически важные размышления о ссылке и о палаче. Они отражают пребывание Пушкина в Михайловском, когда он и познакомился с потрясшими его поэмами “Войнаровский” Рылеева и “Мазепа” Байрона, со стихами о Кочубее и его обольщенной дочери. Кроме того, в поэму органично включены раздумья поэта о своенравии и о славе, придавшие “Полтаве”, где, безусловно, “повествование решительно преобладает” [11, 203], субъективно-лирическое звучание. Интересно, что это почувствовал уже в 1829 году И.Киреевский: “Мы находим в “Полтаве” иногда думу, противоречащую действительности, иногда порыв чувства” [2, 48]. Таким образом, мы знакомимся с Марией:

… В Полтаве нет

Красавицы, Марии равной.

Она свежа, как вешний цвет,

Взлелеянный в тени дубравной… [10, 181].

Или узнаем о негодовании Мазепы:

Когда пред ним внезапно грянул

Упадший гром!.. [10, 191],

любуемся украинской ночью:

Тиха украинская ночь

Прозрачно небо, звезды блещут… [10,198],

соглашаемся, что

Коня и трепетную лань [10,202].

Его луга необозримы;

Пасутся вольны, нехранимы.

Кругом Полтавы хутора

Окружены его садами.

И много у него добра

Мехов, атласа, серебра

И на виду и под замками. [10,181].

Пестреют шапки. Копья блещут.

Бьют в бубны. Скачут сердюки.

В строях ровняются полки.

Толпы кипят. Сердца трепещут. [10,206]

…И вот,

Идут они, взошли. На плаху,

Крестясь, ложится Кочубей.

Как будто в гробе тьмы людей

Молчат. Топор блеснул с размаху

И отскочила голова…

Свершилась казнь. Народ беспечный

Идет, рассыпавшись, домой

И про свои заботы вечны

Уже толкует меж собой. [10,206-207].

Здесь детали создают эпическую картину мира и исторические образы участников событий. Автор-повествователь при этом как бы остается сторонним наблюдателем, стремящимся к объективности и точности. Между тем данная эпическая объективность, пластичность деталей в данных описаниях то и дело дополняются психологической характеристикой, “окрашиваются душевными состояниями и восприятием действующих лиц” [12, 283] и самого автора:

Не столь мгновенными страстями

Пылает сердце старика,

Окаменелое годами.

Упорно, медленно оно

В огне страстей раскалено…[10,182]

В эпически объективное описание казни то и дело вторгаются эмоционально-окрашенные эпитеты, метафоры, в том числе и олицетворения, как бы продолжающие заданное в эпиграфе и наполняющие объективную пластичность лирическим звучанием:

На нем гуляет, веселится

Палач и алчно жертвы ждет,

То в руки белые берет,

Играючи, топор тяжелый ,

То шутит с чернию веселой [10,206].

Все поле охнуло. ..

Зарделась кровию трава [10,207].

С миром, с небом примиренный,

Могущей верой укрепленный

Сидел безвинный Кочубей [10,206].

Какой-то страшной пустотой [10,207].

Эпически событийный сюжет поэмы (сватовство Мазепы, бегство Марии, донос Кочубея, месть Мазепы, казнь Кочубея и Искры, участие Мазепы в бегстве, победа Петра, бегство Карла и Мазепы, встреча с безумной Марией, пир Петра) приобретает двойное звучание, так как авторская оценка, авторские эмоции занимают в нем значительное место. Эпический повествователь время от времени превращается в доверительного собеседника, способного понять и передать читателю глубину чувства Марии, трагедию ее родителей, жестокость Мазепы или торжество победителей.

В портрете Марии характеристики “преступница”, “своенравная, гордая”, “ужасная нагота” в сочетании с “пугливая”, “скромная”, “разумная”, “единая краса” создают образ женщины, способной на отчаянный шаг ради любви, вызывающий у читателя лирическое сочувствие и участие в ее судьбе. Поэт активно использует для создания лирического образа параллелизм:

Не серна под утес уходит,

Орла послыша тяжких лет,

Одна в сенях невеста бродит

Трепещет и решенья ждет [10,182].

Далее в тексте параллелизм встречается еще не раз:

Окрепла Русь. Так тяжкий млат,

Дробя стекло кует булат [10,184].

Тогда, смирясь в бессильном гневе

Отмстить я клятву дал;

Носил ее, как мать во чреве

Младенца носит. Срок настал… [18,212].

Кроме того, художественная речь поэмы – это и нагнетание отрицаний “не пила, не ела, не знала сна”, “не говорит ни слова ”, повторов “то молча плача, то стеня”, сравнений: “как вешний цвет”, “стройна, как тополь”, “как пена грудь ее бела”, “как тучи локоны чернеют”, “звездой блестят глаза” , “уста как роза рдеют” , “как неживая” , “как хладный падает мертвец” , анафор:

Зачем бежала своенравно…

Зачем так тихо за столом

Зачем она всегда певала

Те песни, кои он слагал…

Зачем с неженскою душой

Она любила конный строй[10,183-184].

В авторское повествование вторгаются интонации героев, в данном случае – родителей Марии. Повторы по-лирически эмоционально передают глубину чувств героини. Интересен в этом отношении и эпизод, создающий образ влюбленного в Марию казака [10,189]. Троекратное употребление в таком небольшом отрывке слова “любовь” образует вместе со словами “страдал”, “страстный”, “ожидание”, “ждал”, “без надежд” лиризованный образ безответного чувства. Вместе с тем этот герой играет важную роль и в развитии фабулы: он должен доставить донос Петру на Мазепу. Экспрессия эпитетов, раскрывающих любовь казака, сочетается с пластичностью описаний:

Казак на север держит путь,

Казак не хочет отдохнуть

Ни в чистом поле, ни в дубраве,

Ни при опасной переправе…

Мешок за пазухой звенит [10,189].

Эпические детали создают в “Полтаве” “пластически определенный мир, развивающийся сам собою” [1,10], описывающий состояние быта и настроение народа:

Украйна глухо волновалась.

Давно в ней искра разгоралась.

Друзья кровавой старины

Народной чаяли войны,

Роптали, требуя кичливо,

Чтоб гетман узы их расторг,

И Карла ждал нетерпеливо

Их легкомысленный восторг [10,185].

Таким образом, Пушкин предстает в “Полтаве” поэтом вполне объективным, каким и должен быть эпический повествователь. Однако, “уходя в мир объективных образов, он не пытается забыть о своих субъективных побуждениях, отвлечься от того, что их сильно волнует и тревожит” [13,250], – уточняет Г.Ленобль. Объективность рассказа придает поэме “плавное и широкое эпическое движение” [9,204], что отличает ее от южных поэм Пушкина, где субъективность рассказа, открытое выражение отношения автора к героям и событиям не просто доминировали, а составляли главное содержание. В “Полтаве” же, как точно подмечает Б.Томашевский, “рассказчик не вмешивается в действие, оставляя за собой только исторические оценки и приговоры” [14,508]. В создании объективности повествования участвует и прямая речь, введением которой автор предоставляет возможность высказаться самим героям и позволяет читателю самому разобраться в точности их исторических оценок. Например, юноши рассуждают о возможности изменить ситуацию, сложившуюся на Украине, и о роли Мазепы:

Что ж гетман? – юноши твердили, –

Он изнемог, он слишком стар…

Тогда б в снегах чужбины дальной

Не погибали казаки

И Малороссии печальной

Освобождались уж полки…[10,185].

Из уст самого Мазепы мы узнаем о его верности царю, о дружбе с Кочубеем и о новых замыслах борьбы:

Давно замыслили мы дело,

Теперь оно кипит у нас

Благое время нам приспело;

Борьбы великой близок час.

Без милой вольности и славы

Склоняли долго мы главы

Под покровительством Варшавы,

Под самовластием Москвы. [10,195-196].

Повествователь время от времени “прячется” за героя, открыто выражающего свои мысли и чувства, что придает повествованию эмоционально-лирическое звучание, увлекающее читателя и создающее у него определенное настроение. Огромное значение имеет при этом форма “вопрос-ответ”, характеризующая как речь повествователя, так и речь героев.

Кто снидет в глубину морскую,

Покрытую недвижно льдом?..

Как знать? [10,186]

Что стыд Марии? что молва? [10,192]

О, как слепа, безумна злоба!..

И ныне злобный недруг смел

Его седины опозорить! [10,191]

“Восклицания и вопросы, – делает вывод В.М.Жирмунский, – выступают как признак эмоциональной окраски повествования, эмоционального участия автора в поступках и переживаниях действующих лиц: в этом отсутствии эпического спокойствия и объективности рассказчика – один из важных элементов той литературной традиции, на которой выросла “Полтава” 6 .

Монологи и диалоги героев составляют значительную часть произведения: вторая глава практически целиком состоит из разговоров Марии с Мазепой, Кочубея с Орликом, Марии с матерью. Автор то оставляет их без комментариев, то дает собственную характеристику внутреннего состояния персонажей и окружающей обстановки. Мазепа, размышляя над доносом Кочубея: “В горести притворной / К царю возносит глас покорный ”; в разговоре с Марией он “ мрачен, ум его смущен жестокими мечтами”, “с невниманьем / Он хладно потупляет взор”. Эпитеты притворно, хладный, сонный, мрачный, жестокий в данном контексте содержат авторскую субъективную характеристику, свойственную лирическому роду. Лиризмом проникнуто описание состояния Кочубея (“ печальный ”, “с сокрушением сердечным, отвращением томим ”, “ страдалец горько вопрошает”, “ безвинный ”) и Искры перед казнью (он “ тихий, равнодушный , / Как агнец , жребию послушный ”).

Итак, герои, выражая свои чувства и мысли, вместе с автором участвуют в создании у читателя определенного настроения, которое меняется в зависимости от отношения к тому или иному персонажу или событию. Наиболее эмоционально окрашенными являются монологи и реплики Марии. с ее образом связана и наиболее открытая авторская оценка, на что указывал В.Г.Белинский: “Нельзя надивиться богатству и роскоши красок, которыми изобразил поэт страстную и грандиозную любовь Марии. Глубоко вонзил свой художнический взор в тайну великого женского сердца и ввел нас в его святилище, чтоб внешнее сделать для нас выражением внутреннего, в факте действительности открыть общий закон, в явлении - мысль” [1,421]. Как известно, делать внутренним внешнее – структурная основа эпоса. В образе Марии она органично сочетается с признаком лирического рода “невольно останавливать пораженного удивлением читателя” [1, 411]. Откровенным лиризмом наполнены реплики Марии:

…Для тебя

Я позабыла все на свете,

Навек однажды полюбя,

Одно имела я в примете:

Твою любовь. Я для нее

Сгубила счастие мое [10,194].

На особую роль лирического в создании образа Марии указывает и Н.Петрунина: “В “Полтаве” нам дано заглянуть в душу “грешной девы”, … в поэме шаг за шагом раскрывается мир тайных мыслей и побуждений героини, природа трагических коллизий, в которые она вовлечена” [15, 85].

Пушкин сохраняет на протяжении всего произведения активное использование метафор. Так, проникнуть в мир чувств Кочубея помогает его обращение к Мазепе и Орлику, представляющее собою метафоры о предательстве и о смысле жизни [10, 187,201]. В создании образа Мазепы на равных участвуют эпическая описательность и лирическая насыщенность эпитетов, сравнений, метафор. Он то “возносит глас покорный ”, то “ жестоко ” пытает Марию, то старается остаться равнодушным к гибели Кочубея, то, предчувствуя победу Петра, огорчен неверным выбором (“ Дал я промах важный ”), то испуган, встретив Марию и узнав усадьбу Кочубея (“ Он вздрогнул, как под топором ”).

Именно образ Мазепы в поэме отличает “разработанность, психологическая насыщенность” [16, 233]. Он противопоставлен Петру. В эпическом плане бывшие победы Мазепы не представлены, зато победа Петра описана во всех деталях. И Мазепа, и Петр пируют в “Полтаве”, но Мазепа “ равнодушно ”, а Петр “ гордый, ясный, полон славы ”, потому и “пир его прекрасен ”. Именно посвященные Петру стихи наполнены “совершенством выражения” (Белинский), отличающим лирику от эпоса, в “Полтаве”. Обилие эпитетов и сравнений, которое уже отмечалось в портрете Марии, характерно и для создания образа Петра. 7

В создании же конкретно-исторического образа петровской победы использованы эпические детали и подробности. При этом нельзя не согласиться с тем, что сцена битвы в “Полтаве” представляет собой “…не описание боя и тем более не звуковое воспроизведение грома пушек и т.п., а переживание боя, увлекающее нас своей напряженностью и остротой, своей активной конкретностью” [6, 170].

Несмотря на огромное значение лиризма в “Полтаве”, от романтических поэм ее отличает прежде всего ведущая роль эпического начала. Д.Д.Благой, рассуждая о “Евгении Онегине”, определил этот процесс как превращение “лиро-эпического жанра в эпико-лирический” [17, 21]. Лирическое в “Полтаве”, как точно заметил А.Н.Соколов, “наполняется иным содержанием: не субъективно-лирическим, а объективно-общественным” [6, 166]. Доминирование эпического связано с “отсутствием лирического героя” (Б.Томашевский), со “стремлением передать ощущение тесной связи прошлого и современности с точки зрения объективного взгляда на прошлое” [18, 73], с “реализмом и народностью” реалистической поэмы, “окончательно сбросившей оковы романтического (субъективного) подхода” [19, 8,11].

Вместе с тем важно вновь подчеркнуть, что субъективность вовсе не является исключительным свойством романтизма, что реализм к концу XIX века и особенно в ХХ столетии все больше и больше тяготеет к субъективности и связанному с ней лиризму. Сведение же в одном произведении исторической темы, изображения событий прошлого и современного взгляда на них находит выражение в сочетании эпического и лирического начал, как это и происходит в “Полтаве” Пушкина. Более того, в период ее создания общепринятым считалось мнение, сформулированное Ф.Шлегелем: “эпическая поэзия” стремится охватить всю полноту прошлого и будущего, а лирическая поэзия изображает лишь чувство настоящего” [9, 62]. Пушкину удалось в своей поэме через “лирическое чувство настоящего” изобразить “полноту прошлого”. Пластические картины, описывающие поместья Кочубея, место его казни, Полтавский бой, изобилуют реальными подробностями, историческими именами и фактами, что позволило В.Г.Белинскому отметить: “Картина Полтавской битвы начертана кистью широкою и смелою, она наполнена жизни и движения: живописец мог бы писать с нее как с натуры” [1, 416-417]. Позже Н.Н.Петрунина выскажет мнение, что “картины родовых поместий Кочубея впечатляют пластической роскошью” [15, 87].

Итак, авторская оценка, эмоционально-лирическая характеристика героев и событий, выраженная, как это показано выше, в использовании экспрессивных эпитетов, многочисленных повторов и анафор, прямых обращений, лирических вопросов и восклицаний, параллелизма, постоянно присутствует в тексте, создавая у читателя определенное настроение, заставляя его не оставаться равнодушным зрителем, а активно сопереживать. Завершающий поэму монолог представляет собою лиризованную оценку событий истории человеком нового времени, который “обнажает свою авторскую позицию” и для которого одинаково значимыми представляются и полтавская победа, и личные отношения живущих в те дни людей: их любовь, своенравие, месть и предательство. В рассказе о событиях и чувствах поколения, которое “миновалось”, о “дочери-преступнице”, гетмане и “герое Полтавы” Пушкин соединил приемы эпики и выразительные средства лирики, при которых “игра точками зрения” [20, 86], по выражению С.Н.Бройтмана, занимает значительное место. Все это позволило Г.Гуковскому увидеть в “Полтаве” “историко-психологическую поэму”, в которой “отразились и классическая эпопея, и лирическая поэма, обосновавшая в ней характерологический и психологический сюжет” [3, 93]. По сути, “Полтава” становится предтечей исторического романа Пушкина.

Литература:

1. Белинский В.Г. Полн. собр. соч. Т.7. М., 1955. Номера страниц указываются в тексте.

2. Киреевский И. Избранные статьи. М., 1984.

3. Гуковский Г. Пушкин и проблемы реалистического стиля. М., 1957.

4. Измайлов Н. Очерки творчества Пушкина. Л., 1976.

5. Гегель Эстетика: В 4 т. Т.3. М., 1971.

6. Соколов А.Н. Очерки по истории русской поэмы XVIII и первой половины XIX вв. М., 1955.

7. Кирай Д. К типологии романтического мышления в русской литературе XIX века. Studia Slavica Hung. XIX. 1973.

8. Ласорса К. К истории изучения Пушкина в Италии. Карло Тенка // Пушкин: Исследования и материалы. Т. 7. Л., 1974.

9. Шлегель. Эстетика. Философия. Критика: В 2 т. М., 1983.

10. Пушкин А.С. Полн. собр. соч.: В 10 т. Т. 4. М., 1977.

11. Жирмунский В.М. б айрон и Пушкин: Пушкин и западноевропейская литература. Л., 1978.

12. Благой Д.Д. Творческий путь Пушкина (1820-1830). М., 1967.

13. Ленобль Г. У истоков “Полтавы” // Новый мир. – 1959. - №10.

14. Томашевский Б. Пушкин. Кн.2.Материалы к монографии (1824-1837). М.; Л., 1961.

15. Петрунина Н. О повести “Станционный смотритель” // Пушкин: исследования и материалы. Т.12. Л., 1982.

16. Переверзев В.Ф. Поэмотворческий путь Пушкина // Переверзев В.Ф. У истоков русского реализма. М., 1989.

17. Благой Д.Д. Мастерство Пушкина: Вдохновенный труд. Пушкин – мастер композиции. М., 1955.

18. Сидяков Л. “Арап Петра Великого” и “Полтава” // Пушкин: Исследования и материалы. Т.12. Л., 1986.

19. Сидяков Л. “Арап Петра Великого” и “Полтава” // Пушкин: Исследования и материалы. Т.12. Л., 1986.

20. Б ройтман С.Н. Русская лирика XIX – начала XX веков в свете исторической поэтики: Субъектно-образная структура. М ., 1997.

E.V. Vyrovzeva

EPICAL AND LYRICAL IN A POEM OF PUSHKIN "POLTAVA"