Л.В. Матанцева*

© Матанцева Л.В., 2001
*Матанцева Лариса Викторовна - кафедра русского языка Пятигорской государственной фармацевтической академии.

Проза ХХ века становится по преимуществу лирической, о чем свидетельствует появление так называемых “центростремительных романов” (термин Д.Затонского). Эти кардинальные изменения в структуре жанра вызваны сменой приоритетов: внутренний строй личности, ее эмоционально-чувственная сфера занимают романистов гораздо больше, чем общество в целом. В искусстве ХХ века принципиально иным стал подход к человеку, и художественная типизация несет на себе отпечаток изменившегося отношения к проблеме литературного характера. Это еще одна грань между культурой XIX века и культурой нового времени: классический реализм стремился к стереоскопическому изображению, где человек представал во всем богатстве своих проявлений и многообразии общественных связей, а в литературе ХХ века возникает “человек как симптом”; он лишен многих индивидуальных свойств, освобожден от всего случайного, но в нем отражена действительность, исполненная неразрешимых проблем и скрытых противоречий. В романах модернистов бытие постигается изнутри самодостаточного личностного существования.

В равной мере и эпопею М.Пруста “В поисках утраченного времени”, и большинство ранних произведений Г.Газданова можно причислить к этому типу романов “нового времени”, романов “усталого сознания”, отражающих определенную степень развития индивидуальной рефлексии.

Критика неоднократно сравнивала Г.Газданова с А.Камю и М.Прустом, называя Газданова порой преемником последнего 1 . Можно с достаточными на то основаниями спорить о непосредственном влиянии творчества французского модерниста на формирование писательской манеры Г.Газданова, однако следует принять во внимание такой факт: сам Гайто Газданов не подтверждал и не опровергал эти высказывания и только спустя долгие годы признался, что Пруста прочитал гораздо позднее, чем сам начал писать, и что впоследствии тот действительно стал его любимым автором. Несомненно, точек соприкосновения у этих писателей немало: их волновали одни и те же проблемы, их мировидение было сходным, и оппозиция “герой – мир” занимает в их произведениях главное место (причем симпатии авторов явно на стороне индивида, а не общества).

Сближает Г.Газданова и М.Пруста и принцип создания характера как такового, поскольку оба они отказываются от литературного образа-персонажа в традиционном понимании – как типического характера в типических обстоятельствах.

Г.Газданов избирает в качестве универсальной модели совершенно определенный тип личности; его главными героями становятся люди далеко не ординарные, имеющие за плечами горький опыт потерь и разочарований, но внутренне защищенные – русской культурой, способностью к самоанализу, неким “душевным талантом”, привычкой к решению “вечных”, “проклятых вопросов” бытия. Во всех без исключения героях-повествователях (а у Г.Газданова преобладает повествование от первого лица, которое, само собой разумеется, не было ни его личным открытием, ни изобретением модернистов, но получило в их произведениях максимальное воплощение, став главным принципом современной поэтики) просматривается непосредственно выраженное авторское “я” 2 . И Николай Соседов из романа “Вечер у Клэр”, и Володя Рогачев из “Истории одного путешествия”, и безымянный таксист из “Ночных дорог” – метаморфозы одного психологического типа, “очень русского” по своим проявлениям, глубоко отражающего российский менталитет, в котором тоска по идеалу гораздо жизнеспособнее чувства самосохранения. Газдановский герой, естественно, осознает свою непохожесть на других, свою “инакость”: “Ему казалось, что он принадлежит к людям, которым судьба дала что-то лишнее и тяжелое, что их давит все время и стесняет их движения и еще заставляет считать, что настоящее и то, в чем они живут, – это все только случайность и недоразумение; и всю жизнь они бессознательно чего-то ждут, и, что бы ни случилось, это окажется не тем, – и им суждено умереть с этими ожиданиями. Они могут быть скептиками, не верить ничему, не хранить никаких иллюзий, и все же есть нечто, мечтательное и далекое, что, несмотря на свою хрупкость, весь свой явный, безумный мираж, сильнее их и их отрицания” [1,129].

Газдановских героев не покидает ощущение, что они проживают не свою жизнь, что их существование в нынешней роли – нелепая, трагическая ошибка. В романе “Вечер у Клэр” Николай признается: “Жизнь моя казалась мне чужой. Я очень любил свой дом, свою семью, но мне часто снился сон, будто я иду по нашему городу и прохожу мимо здания, в котором живу, и непременно прохожу мимо, а зайти туда не могу, так как мне нужно двигаться дальше. Что-то заставляло меня стремиться все дальше, – как будто я не знал, что не увижу ничего нового. Я видел этот сон очень часто. Я нес в себе бесконечное множество мыслей, ощущений и картин, которые я испытал или видел, – и не чувствовал их веса” [2,78].Герой Газданова отдает себе отчет в странности и своеобразии собственного мировосприятия, что не мешает ему, впрочем, сохранять автономность своего существования и наслаждаться добровольно избранной свободой – свободой от ставших обременительными уз, свободой от стереотипов и, в целом, свободой от общества и его нивелирующего влияния.

Газдановский повествователь представляет собой, вместе с тем, довольно распространенный в литературе ХХ века тип героя, интенсивно размышляющего и глубоко чувствующего. Его бытие состоит не столько из проживания событий настоящего, сколько из воспоминаний. Иногда его прошлое связано с тайной, скрывающей личную драму, которая может остаться неразгаданной, как, например, в романе “Ночные дороги”. Читателю может показаться, что он узнал о герое все или почти все (настолько велика искренность и глубина его исповеди!), однако неизбежно остается ощущение недосказанности: в биографии героя непременно присутствует область, недоступная читательскому взгляду – некая terra incognitа, в которую постороннему воспрещено проникать. Эта тайна становится своего рода магнитом, притягивающим наше внимание, а также тем, вокруг чего вращается существование героя – и его поступки, и переживания, и мысли. Мотив тайны (а порой это любовь или трагедия любви, или смерть близкого человека) становится сюжетообразующим: события движутся как бы по прямой, но на определенном витке опять возвращаются в некую точку, чтобы снова начать движение – и вновь возвратиться. Создается впечатление, что жизнь героя подчинена своеобразному циклу и не зависит от его желаний и стремлений, будто не герой совершает поступки, сообразуясь с собственной волей, а невидимая, неумолимая судьба влечет его в определенную сторону, подталкивая к заранее просчитанным шагам. Герой инстинктивно чувствует это – и не противится судьбе. Фатальная неизбежность того, что должно произойти, для него – неоспоримая истина, потому что “это следовало предвидеть: судьба всех иллюзий всегда одинакова” [1,194].

И существование отдельного индивида, и жизнь общая подчинены естественным, природным законам: “Подобно тому, как всякое напряжение должно рано или поздно найти себе выход, как нагреваемая вода взрывает тяжелые стальные стенки котла, как ломается лед на реке со страшным пушечным громом – подобно этому всякий период человеческой жизни, состоящий из постоянно накопляемого отчаяния, бессилия что-то сделать, тоски и задыхающегося, безнадежного ожидания невозможных вещей, – должен кончиться либо смертью и тишиной, либо катастрофой” [1,194].

Герой Гайто Газданова сконцентрирован на собственных ощущениях и окружающий мир познает через самого себя. Стремясь проникнуть в глубины бессознательного, выявить причины своих поступков, истоки своих настроений, человек тем самым постигает бытие. “Сиюминутность” и непроизвольность – важнейшее условие объективности любого настроения или импульса. Чувственное восприятие окружающего мира и собственного “я” настолько превалирует над рациональным осмыслением событий, что для героя наиболее естественным является состояние погруженности в конкретный момент бытия и ощущение непреодолимой власти чувства, охваченности одним впечатлением. Существуют только “здесь” и “сейчас”, перед которыми меркнут все прошлые открытия и будущие возможности.

Писатель условно делит своих персонажей на две категории: к первой относятся те, кто живет внешним, суетным, необязательным, ко второй – те, кто значительно больше ценит свою внутреннюю жизнь, жизнь души. Первая категория многочисленнее, но для главных героев существование, лишенное смысла и цели, неприемлемо, поскольку означает неспособность наслаждаться каждым отдельным моментом, вмещающим в себя богатство звуков, зрительных образов, ощущений, запахов – все то, что складывается в емкую картину бытия. Для тех же, кто предпочел тусклое существование “жизни ума и сердца”, пребывание в мире превращается в проживание “на ходу”, без возможности остановиться и оглянуться. “Этот человек точно ехал мимо своей собственной жизни” [1,136], – говорит Газданов об одном из второстепенных персонажей – старике из Константинополя, который появляется в романе “История одного путешествия” один-единственный раз, но это “мимо жизни” превращается в своеобразную метафору, характеризующую существование большинства.

Другой путь у главных героев и тех, кому автор симпатизирует, кого он в той или иной степени отождествляет с собой. Эти персонажи живут в маргинальном мире, одинаково близкие и к “неподлинному”, и к “подлинному” существованию. Их путь можно условно назвать движением к постижению “подлинного” смысла бытия, и это постижение осуществляется через познание и определение себя в общем потоке повседневности.

Аналогичный тип личности представлен в эпопее М. Пруста, в романе “Пленница”, входящем в так называемый “цикл Альбертины”, в частности. Марсель, от лица которого идет эпическое изложение (то, что писатель называет повествователя своим именем, несомненно, свидетельствует об автобиографичности), – энциклопедически образованный, влюбленный в искусство молодой человек, потомок аристократического рода. Он ставит психологический эксперимент над собой и своей возлюбленной. Суть эксперимента такова: Марсель желает доказать, что любое сильное чувство (а здесь это любовь) рано или поздно угасает, и дело не только в том, прилагает ли человек усилия, стремясь изжить в себе это чувство, или нет, – чувства вообще не обладают постоянством. Делая Альбертину своей пленницей, заключая ее в стенах своей парижской квартиры, скрупулезно анализируя каждое ее слово, каждый поступок, жест или взгляд, Марсель и сам находится во власти своих эмоций, в плену подозрений и ревности. Ранимый, чувствительный, он, можно сказать, жесток по отношению к возлюбленной, поскольку контролирует каждый ее шаг, в сущности, являясь тираном в любви. Эта противоречивость в полной мере осознается самим Марселем, убежденным, что дуализм – коренное свойство человеческой натуры: “Быть может, человек действительно родится двуличным: у его внутреннего мира одно лицо, а другое – у его общественных отношений... ” [3,101].

По сравнению с газдановским героем, Марсель слишком рассудочен: он не стремится к синтезу отдельных эмоций, переживаний, к переходу их в единое гармоничное целое – самоощущение личности – напротив, малейшее душевное движение он разлагает на многочисленные составляющие, отягощая их массой случайных ассоциаций, возникающих спонтанно, и ненужных подробностей. Он ведет себя как беспристрастный регистратор бессознательных процессов, и эта аналитическая отстраненность беспощадного “рацио” возводится им в абсолют. Но беспристрастность и тщательный самоанализ в данном случае приводят к максимальной объективности, и Прусту удается выделить типическое в самых, казалось бы, сокровенных проявлениях личности, ее инстинктах и подсознательных импульсах.

Необходимо отметить, что немаловажную роль в жизни героев М.Пруста и Г.Газданова играют искусство и природа, представленные с точки зрения индивидуального восприятия. Разница состоит лишь в том, что у Пруста основным критерием оценки того или иного явления становится красота, совершенство форм, соответствие определенному идеалу, а газдановские герои оценивают его не только с эстетической стороны: для них важнее гармония внутренняя, некая целостность, соотносимая с гармонией их собственных чувств и созвучная внутреннему строю их личности.

Г.Газданов и М.Пруст не ставили своей целью создание объемных эпических полотен, и поэтому события внешней жизни не играют в этих произведениях сколько-нибудь значительной роли. Стихия лирического подчиняет себе фабулу, которая оказывается лишенной увлекательной интриги. По мнению испанского философа Ортеги-и-Гассета, в ХХ веке читателей интересуют не столько приключения, то есть, собственно перипетии сюжета, сколько характеры, их трансформация в различных жизненных условиях. Называя “эпизодом” приключения или коллизии сюжета, Ортега-и-Гассет пишет: “Произведение, состоящее из одних эпизодов, напоминает обед из одних закусок или спектакль из одних антрактов” [4,103]. Что же касается характера героев-повествователей Г.Газданова и М.Пруста, то это, строго говоря, не литературный тип, не художественный образ в классическом смысле, а скорее – точка зрения, новый способ видения, представленный объемно и развернуто, во всем богатстве оттенков и полутонов. Авторы лишают своих героев каких бы то ни было внешних, портретных характеристик, имевших столь важное значение для писателей XIX века. У героев-повествователей нет ни возраста, ни внешности: литературный образ “размывается”, растворяется в субъективном “я”. Эта литературная игра позволяет обнажить универсальность индивидуального мировосприятия, а “аберрация видения” становится предтечей бартовской концепции “смерти автора”; в них можно обнаружить предпосылки восприятия мира как текста, а также истоки тех эстетических исканий, которые будут в полной мере свойственны представителям постмодернизма в литературе спустя всего несколько десятилетий.

Литература:

1. Роман Г.Газданова “История одного путешествия” цитируется с указанием страниц по: Газданов Г. Вечер у Клэр: Романы и рассказы. М.: Современник, 1990.

2. Газданов Г. Вечер у Клэр // С того берега: Писатели русского зарубежья о России. Произведения 20-30 гг. Кн. вторая. М.: Водолей, 1992.

3. Пруст М. Пленница / Пер. с фр. Н.М.Любимова. М.: Республика, 1993.

4. Ортега-и-Гассет. Мысли о романе // Вопросы литературы. 1991. №2.

L.V. Matantseva

TO THE PROBLEM OF A LITERARY CHARACTER IN ACCORDANCE TO WEST EUROPEAN NOVELISTIC TRADITION OF XX CENTURY: G.GAZDANOV AND M.PROUST