Недостаточно исследован и даже не поставлен как самостоятельная проблема вопрос о характерологической тематике двух писателей. Между тем их произведения содержат тематически сходные характеры, например, посредственный и странный человек, сумасшедший, поместный дворянин, гусар и т.п. Гоголь также много внимания уделил человеку “ с повседневным характером ”, создав различные его разновидности. В образе Тентетникова звучит тема лишнего человека. Особое место занимают образы авантюристов .

Нет почти ни одного крупного произведения Пушкина, в котором не было бы героя с более или менее выраженным авантюрным началом: Борис Годунов, Григорий Отрепьев и Марина Мнишек из трагедии “Борис Годунов”, Пугачёв и Швабрин из “Капитанской дочки”, Мазепа и Мария Кочубей из “Полтавы”, Германн из “Пиковой дамы”, Владимир Дубровский из одноимённого романа. Сохранились свидетельства о том, что поэт собирался вновь и вновь обращаться к изображению этого характера и его вариантов в различные исторические эпохи – “Папесса Иоанна”, “Влюблённый бес”, “Повесть о стрельце”, “Роман на кавказских водах”, “Гости съезжались на дачу”.

Немало разновидностей этого характера встречается и в произведениях Гоголя: несколько героев из повестей Диканьского цикла, “Миргорода”, Чичиков и Ноздрёв из “Мёртвых душ”, Хлестаков из “Ревизора” и др.

Авантюризм – явление, известное с глубокой древности. Генетический (мифологический) предок образа авантюриста – трикстер [ 1. С.111-113 ] . По мнению Е.М.Мелетинского, “мифологический трикстер - далёкий предшественник средневековых шутов, героев плутовских романов, всякого рода комических двойников в литературе Возрождения и т.п.” [ 2. С.23 ] . Однако трикстер – брат-близнец культурного героя-первопредка, а иногда – его “второе лицо”, и тогда он может совершать как культурные деяния, так и плутовские проделки (например, индейские Ворон, Койот и др.). “Трикстер сочетает черты демонизма и комизма”, – подчёркивает Е.М.Мелетинский [ 3. С. 639 ] .

В греческой мифологии демон – “обобщённое представление о некоей неопределённой и неоформленной божественной силе, злой или (реже) благодетельной, часто определяющей жизненную судьбу человека. ... Демон направляет человека на путь, ведущий к каким-либо событиям, часто катастрофический. ... Демон вызывает неожиданно ту или иную мысль. ... Иной раз демон действует благодетельно. ... Демон приравнивается к судьбе, все события человеческой жизни находятся под его влиянием. ... Есть демон рождения, демон добра и зла, характер человека – его демон, каждому человеку в жизни достаётся свой демон. ... Раннехристианские представления о демоне связаны с образом злой демонической, бесовской силы” [ 4. С.182 ] .

Формирование европейского романа, как известно, отразило перемещение интереса от общей жизни к частной и бытовой, от “публичного человека” к приватному и домашнему. Поэтому характеры плута, авантюриста, выскочки стали актуальными.

Итак, Германн и Чичиков

Авантюрное начало, присущее этим героям, очевидно. Но, кроме него, их характеры объединяют и другие общие темы: капитал как цель, как мировоззренческий центр, как сила, определившая черты личности и судьбу, историческую и социальную актуальность обоих персонажей; случай и анекдот как фабульная основа и композиционный стержень сюжета и образов; мнимая таинственность положения.

“Пиковая дама” была написана осенью 1833 года и в начале зимы стала известна Гоголю. К работе над “Мёртвыми душами” писатель приступил в середине 1835 г. К сожалению, до нас не дошли какие-либо высказывания Гоголя о повести Пушкина, как и высказывания Пушкина о “Мёртвых душах”. Однако в поэме несомненно встречаются аллюзии, указывающие на “Пиковую даму”.

Капитал, состояние – вот общая для обоих героев цель. И Германну, и Чичикову он необходим как основа той жизни, которую и тот, и другой считают для себя желанной. Германн обладает “маленьким капиталом”, который оставил ему отец. Чичиков от отца получил лишь “полтину” и наставление: “...больше всего береги и копи копейку, эта вещь надёжнее всего на свете” [ 5. Т.5. С.215 ] . Германн отказывал себе во многом, ибо не хотел “жертвовать необходимым в надежде приобрести излишнее” [ 6. Т.6. С.210 ] . Чичиков, отказывая себе во всём, “из данной отцом полтины не издержал ни копейки, напротив, в тот же год уже сделал к ней приращения” [ 5. Т.5. С.216 ] . Перед лицом умирающей графини Германн говорит почти как Чичиков: “Я не мот; я знаю цену деньгам. Ваши три карты для меня не пропадут” [ 6. Т.6. С.226 ] . Капитал для него – залог “покоя и независимости”. Это вторая часть пушкинской формулы: “на свете счастья нет, но есть покой и воля”. Однако Германн не противопоставляет “покой и независимость” “счастью”: стремясь узнать тайну графини, он мечтает о счастье. “Откройте мне только вашу тайну,” – просит он её. – “Подумайте, что счастие человека находится в ваших руках; что не только я, но и дети мои, внуки и правнуки благословят вашу память и будут её чтить, как святыню...” [ 6. Т.6. С.226 ] . Счастие для Германна – достаток, семья, внуки и правнуки, их обеспеченная жизнь.

В Чичикове “не было привязанности собственно к деньгам для денег, им не владели скряжничество и скупость. Нет, не они двигали им, ему мерещилась впереди жизнь во всех довольствах, со всякими достатками, экипажи, дом, отлично устроенный, вкусные обеды, вот что беспрерывно носилось в голове его” [ 5. Т.5. С.224 ] . Он тоже “сильно заботился о своих потомках. Такой чувствительный предмет!” – заметил Гоголь. – “Иной, может быть, и не так бы глубоко запустил руку, если бы не вопрос, который, неизвестно почему, приходит сам собою: а что скажут дети? И вот будущий родоначальник, как осторожный кот, покося только одним глазом в бок, не глядит ли откуда хозяин, хватает поспешно всё, что к нему поближе: масло ли стоит, свечи ли, сало, канарейка ли попалась под лапу, словом, не пропускает ничего” [ 5. Т.5. С.228 ] .

Германн “был скрытен и честолюбив”, “он имел сильные страсти и огненное воображение, но твёрдость спасла его от обыкновенных заблуждений молодости” [ 6. Т.6. С.219 ] .

Чичиков “показал терпенье, пред которым ничто деревянное терпенье немца, заключённое уже в медленном, ленивом обращении крови его. Кровь Чичикова, напротив, играла сильно, и нужно было много разумной воли, чтоб набросить узду на всё то, что хотело бы выпрыгнуть и погулять на свободе” ( Любопытно, что сравнение это возникло там, где описаны черты Чичикова, напоминающие Германна. Случайность ли это? ) [ 5. Т.5. С.228 ] .

У Пушкина Германн – обрусевший немец, по-видимому, для того, чтобы оттенить это гиперболизированное представление о капитале как основе жизни, ещё не ставшее распространённым в России, в отличие от стран Западной Европы. Поэт использует некоторые представления о немецком характере, сложившиеся в русском массовом сознании: “расчёт, умеренность и трудолюбие” как жизненные ориентиры героя. В описании национальной специфики характера Германна нет оценочности, это лишь констатация жизненного явления. Даже когда Томский происхождением Германна объясняет его выдержку и твёрдость, в его словах нет враждебности или высокомерия. Гоголевские же эпитеты – “деревянное терпенье немца”, “медленное, ленивое обращение крови его” – ясно выражают негативное отношение к немцу, как к чему-то чуждому русскому человеку, русскому характеру. В подтексте содержится логическая посылка: “чужое всегда хуже своего, родного” – убеждение, возникшее ещё во времена родового строя, чрезвычайно стойкая (отнюдь не лучшая) составная часть патриотизма.

Пушкин воспользовался одним из своих излюбленных приёмов: опираясь на общеизвестное, традиционное, даже тривиальное, тем ярче он показывает индивидуальное, особенное. Странность поведения Германна для Томского понятна, т.к. он помнит о немецком происхождении приятеля. Тем ярче становятся душевная борьба героя, его колебания, его страсти, его драма. Гоголь же только мимоходом, как бы случайно использует сравнение русского темперамента Чичикова (родного и понятного читателю и автору) с противоположным ему немецким (чуждым и неприятным) ( Ср.: “Произнесённое метко, всё равно что писанное, не вырубливается топором. А уж куды бывает метко всё то, что вышло из глубины Руси, где нет ни немецких, ни чухонских, ни всяких иных племён, а всё сам-самородок, живой и бойкий русский ум, что не лезет за словом в карман, не высиживает его, как наседка цыплят, а влепливает сразу, как пашпорт на вечную носку...” [ 5. Т.5. С.104 ] ).

И Германн, и Чичиков готовы терпением и трудом, медленно и неустанно приумножать свой капитал; оба готовы также на любые авантюрные, но основанные на трезвом расчёте поступки; каждый из них составляет сложный план действия и приступает к его исполнению с твёрдостью, терпением и энергией, свойственными обоим.

Состояние, капитал не только цель, но и стержень личности, центр мировоззрения, основание ценностной пирамиды обоих героев. Отсюда нравственная неразборчивость, цинизм. Такая жизненная цель невозможна без авантюризма как качества характера. Авантюризм вообще проявляется при достижении различных целей, но стремление к большому капиталу невозможно без готовности к авантюрам.

Однако здесь начинаются различия. Готовность к авантюрным действиям в характере Германна до истории с тремя картами была заметна только по его страстному интересу к игре. В нём постоянно борются желание рискнуть и трезвое понимание большой вероятности проигрыша и потери всего, что он имел. Рассказ Томского внезапно и точно упал на подготовленную почву. Вот она, возможность разбогатеть и удовлетворить сдерживаемую до сих пор страсть к игре! Характер Германна содержит две уравновешивающие его части: страстность игрока-авантюриста и твёрдость воли, основанной на холодном расчёте. Тайна трёх карт разрушила равновесие, и он употребил все силы своей души на достижение богатства через вожделённый карточный выигрыш.

Единственная в жизни Германна авантюра обнажила неистовство его натуры, недюжинную силу личности, вытеснила всё, кроме одной страсти, и неудача привела к гибели. В этом герое поэт изобразил противоречие между мощью характера и пошлостью затеянной им авантюры: он готов стать любовником старухи (не только юной и красивой девушки!) ради достижения своей цели. Получение богатства через любовную связь с императрицей – в X V I I I веке известный способ. Мысль Германна скользит по наезженной колее. Не случайно воспитанницу графини зовут Елизаветой, а портрет её воспроизводит самые яркие черты внешности дочери Петра I : смуглость, чёрные волосы и чёрные глаза ( Такой же внешностью обладает и другая пушкинская Лиза - из “Барышни-крестьянки”. И вряд ли это случайно ).

Мотив этот очень важен . Во-первых, он позволяет Пушкину сопоставить своего героя с временщиками прошлого века. Такое сравнение высвечивает могучие потенциальные возможности, масштаб личности Германна – и мелкость цели: не беспредельная власть, не великие дела, не место в истории России, не безудержный разгул страстей, а всего лишь состояние, достаточное для безвестной, безбедной и упорядоченной жизни своей и будущего семейства. Германн не станет тратить выигранные деньги на удовлетворение минутных прихотей и капризов, не станет швырять их безумно и красиво, он не промотает миллионы, как Чаплицкий. Он будет приумножать своё состояние при помощи расчёта, умеренности и трудолюбия. Добродетели Германна не были свойственны героям-любовникам русских императриц, но и ему не свойственны их великолепные душевные движения.

Во-вторых, вместе с образом графини и описанием её великолепной молодости он углубляет историческую перспективу – титанический X V I I I век буквально дышит под поверхностью фабулы, как спящий вулкан.

В-третьих, он оттеняет зародившуюся было любовь Германна к Лизе. Начав с голого расчёта, герой влюбился на самом деле, как гвардейцы былых времён. Однако любовная страсть была вытеснена другой.

Обрисовав характер и жизнь Чичикова до появления его на дорогах N N -ской губернии, Гоголь пытается определить его “одной чертою: кто же он относительно качеств нравственных? Что он не герой, исполненный совершенств и добродетелей, это видно. Кто же он? стало быть, подлец? Почему ж подлец, зачем же быть так строгу к другим? ... Справедливее всего назвать его: хозяин, приобретатель . Приобретение – вина всего (выделено мной – Л.Р.) ; из-за него произвелись дела, которым свет даёт название не очень чистых ” [ 5. Т.5. С.231 ] .

Относится ли Германн к обозначенному Гоголем типу? И да, и нет. Капитал и для него главное в жизни. Но, совершая преступление “относительно качеств нравственных”, он знает, что берёт тяжкий грех на душу; сознание это придаёт его поступку нечто трагическое; с Лизой он ведёт себя откровенно и достойно, не “подличая”, как Чичиков. Потерпев неудачу, он сходит с ума – тогда как гоголевский герой принимается за новые мошеннические авантюры.

Мотив мошенничества в повести Пушкина вообще почти сглажен: с самого начала замысел Германна довольно невинен – он всего-то хочет проникнуть в “дом графини***”, чтобы мольбой или угрозой вынудить её открыть тайну; довольно скоро обман как бы исчезает, ибо молодой человек в самом деле влюблён; когда свершилась драма в спальне старой дамы, мошенничества уже нет – есть предательство. В дальнейшем развитии сюжета происходит именно предательство и возмездие за него.

Но как раз мошенничество лежит в основании всех авантюр Чичикова, хотя на его совести и нет ничьей смерти – как нет и трагического или хотя бы драматического ореола у его судьбы.

Судьба Чичикова счастливее, нежели судьбы Чарткова или Петруся, которых деньги погубили безвозвратно. Суровый к другим своим героям, Гоголь поразительно милостив к “подлецу” Чичикову. Почему?

Чичикова отличает от названных героев Гоголя и Пушкина отсутствие совести . Он не знает раскаяния, жажды искупления, а значит, не знает нравственного страдания , более того, не имеет того органа, который мог бы заставить его испытать подобное страдание. Петрусю писатель отказал в самой возможности раскаяния и искупления, таким образом наказав его за совершённое преступление, хотя характер юноши позволял ввести этот мотив в повесть. Гибель его души окончательна. А для Чичикова художник предусмотрел возможность нравственного возрождения...

Золото чревато трагедиями и драмами – но не для “ приобретателей ”. Для них оно и желанная цель, и “род честного ремесла”, как для пушкинского ростовщика Соломона. Поэтому и у Чичикова есть немало общего не только с Германном, но и с Соломоном.

“Относительно качеств нравственных” Чичикову присуща очевидная двойственность: он всегда готов поговорить о высоких нравственных материях, но сам может считаться в этом отношении, по счастливому выражению Булгакова, “человеком девственным”. Во втором томе он встречается с людьми, для которых нравственность существует не только на словах – и испытывает недоумение. Тентетников обижен на генерала Бетрищева, который оскорбил его чувство собственного достоинства, а Чичиков искренне не понимает, в чём, собственно, дело. “Если уже избрана цель, уж нужно идти напролом. Что глядеть на то, что человек плюётся! Человек всегда плюётся: он так уж создан” [ 5. Т.5. С.393 ] , – говорит он. Ему кажется совершенно естественным совершать настоящие подлости и “ подличать ” , т.е. унижаться, подлизываться перед кем угодно, но стоило Тентетникову употребить это слово, как Чичиков оскорбился... и тут же отправился к Бетрищеву именно “подличать”.

Ситуация, созданная здесь Гоголем, снова аллюзия – только уже с пушкинским Савельичем. Крепостной оскорблён грубостью барина и не боится высказать свою обиду: “...я не старый пёс, а верный ваш слуга, господских приказаний слушаюсь и усердно вам всегда служил и дожил до седых волос,” – но тут же, заканчивая письмо, заявляет: “А изволите вы писать, что сошлёте меня свиней пасти, и на то ваша боярская воля. За сим кланяюсь рабски” [ 6. Т.6. С.293 ] . Великолепная психологическая находка Пушкина: положение раба не мешает герою сохранить чувство собственного достоинства, хоть и выраженное так своеобразно, – использована Гоголем. “Подличать я не способен, – сказал, оскорбившись, Чичиков. – Провиниться в другом проступке, по человечеству, могу, но в подлости – никогда...”. “Всё это было сказано с чувством достоинства ” [ 5. Т.5. С.393 ] , – подчёркивает автор.

Савельич своё право на уважение, своё личное достоинство считал основанным на добросовестном исполнении нравственного долга верного слуги, преданного господам. У Чичикова нет высоких нравственных принципов, в жизни он руководствуется только соображениями собственной выгоды, а достоинство своё понимает лишь как соблюдение определённых внешних приличий. И это особенно хорошо видно при сравнении внутренне независимого крепостного раба Савельича и дворянина Чичикова, обладающего настоящим рабским сознанием.

В созданной Гоголем ситуации мировоззренческие взгляды Тентетникова и Чичикова настолько различны, что они не понимают друг друга: чувство личной чести одного совершенно непонятно другому. “Странный человек этот Чичиков!” – подумал Тентетников. “Странный человек этот Тентетников!” – подумал Чичиков [ 5. Т.5. С.394 ] .

Кардинальное отличие Германна от Чичикова заключается в том, что один знает разницу между честным и бесчестным, благородством и подлостью, другой же таким знанием как будто не обладает.

Среди системы художественных приёмов Гоголя есть один, к которому он прибегает особенно часто, изображая, по его определению, “общечеловеческие” пороки. Его герои бывают “простодушны до наивности” ( Характеристика почтмейстера из “Предуведомления для тех, которые пожелали бы сыграть как следует "Ревизора"” ) в вопросах нравственности, долга, гуманности. Они жестоки, подлы, беспринципны, не подозревая об этом именно в силу своего простодушия. Простодушие, как правило, сочетается у них с всепоглощающей увлечённостью какой-либо страстью или страстишкой, будь то “желанье прибирать всё, что ни видят глаза” (Городничий), или стремление “выказать себя” (судья Ляпкин-Тяпкин), или “страсть рассказать” (Бобчинский и Добчинский) и т.д., и т.п. Именно это их качество производит на читателя наиболее сильное впечатление, ибо он, читатель, знает, что так нельзя, а они об этом как будто не догадываются. Но этот же приём создаёт иллюзию ( Иллюзию, ибо в реальности люди, обладающие нравственным неведением, встречаются чрезвычайно редко ) действенного способа воспитания людей, обладающих такими пороками: им надо показать всю мерзость и безобразие их жизненного поведения. Смех обнажает, выносит на поверхность скрытое, незаметное в рутине повседневности, создаёт отрицательный пример. Этот способ годится для читателей и зрителей, но не для персонажей художественного произведения, ибо они находятся не вне его, а внутри, и не способны увидеть себя со стороны.

Пытаясь вывести Чичикова на новый путь, путь исправления и духовного возрождения, Гоголь помог ему встретиться с новыми людьми – Костанжогло и Муразовым. Писатель, по-видимому, исходил из того, что его герой, каким он у него родился, не способен внять нравственно-религиозным речам. Единственный для него путь – увидеть, что можно создать капитал честным трудом, не обременяя душу преступлениями и подлостями. Чичикову нужен пример не просто нравственной жизни, но выгодной, приносящей богатство нравственной жизни.

Намечая такой путь исправления героя, писатель опирался на свойственную Чичикову энергию действия – он готов действовать, работать, хозяйствовать. После разговора с Костанжогло Чичиков “обдумывал, как сделаться помещиком не фантастического, но существенного имения. ... Возможность разбогатеть казалась так очевидной! Трудное дело хозяйства становилось теперь так легко и понятно, и так казалось свойственно самой его натуре!” [ 5. Т.5. С.432 ] В этом смысле ему противопоставлен Хлобуев, который многое понимает, но не способен ничего предпринять, у него словно атрофирована воля, почти совсем нет энергии делания .

Термином новые люди принято обозначать героев, созданных Тургеневым и Чернышевским, призванных стать примером того, что делать , чтобы радикально изменить жизнь к лучшему - в отличие от лишних людей. Однако Костанжогло и Муразов тоже пример - того, как можно и богатство приобрести, и душу спасти. Чернышевский предложил идеал и способ его достижения. Гоголь предложил рецепт правильной и богатой жизни - идеалом у него являются религиозно-христианские нравственные представления. Воплощение идеала Чернышевского должно было бы (по мнению автора) стать основой нового утопического социалистического миропорядка. Деятельность по рецепту Гоголя могла бы (сознавал это автор или нет) способствовать созданию общества, в котором властвуют приобретатели-христиане.

Писатель сделал попытку в образе Муразова соединить чрезвычайно трудно сочетающиеся ценности: материального благосостояния, даже богатства, и праведного жизненного поведения. Основой такого соединения должен был стать философский принцип первичности духа, иного мира, души. “...Дело не в этом имуществе, из-за которого спорят люди и режут друг друга, - говорит Муразов Чичикову, - точно как можно завести благоустройство в здешней жизни, не помысливши о другой жизни. Поверьте-с, Павел Иванович, что покамест, брося всё то, из-за чего грызут и едят друг друга на земле, не подумают о благоустройстве душевного имущества, - не установится благоустройство и земного имущества. ... Что ни говорите, ведь от души зависит тело” [ 5. Т.5. С.477 ] .

Муразов живёт в соответствии с этим постулатом. Он вполне благоустроил своё душевное имущество, поэтому и его земное имущество вполне благоустроено. Костанжогло рассказывает о нём: “Скоро половина России будет в его руках. ... У него теперь приращенье должно идти с быстротой невероятной. Это ясно. Медленно богатеет только тот, у кого какие-нибудь сотни тысяч; а у кого миллионы, у того радиус велик: что ни захватит, так вдвое и втрое противу самого себя. Поле-то, поприще слишком просторно. Тут уж и соперников нет. С ним некому тягаться. Какую цену чему ни назначит, такая и останется: некому перебить”. На естественный вопрос Чичикова: “Скажите, ведь это, разумеется, вначале приобретено не без греха?” - следует ответ: “Самым безукоризненным путём и самыми справедливыми средствами”. Дальнейшие рассуждения Костанжогло (в данном фрагменте текста Скудронжогло) содержат очевидное противоречие. Он заявляет (и, возможно, справедливо), что добыть “тысячи - трудно без греха, а миллионы наживаются легко. Миллионщику нечего прибегать к кривым путям. Прямо-таки, дорогой, так и ступай, всё бери, что ни лежит перед тобой! Другой не подымет”. В то же время, по его мнению, “начинать нужно с начала, а не с середины. Снизу, снизу нужно начинать. ... Как вытерпишь на собственной коже то да другое, да как узнаешь, что всякая копейка алтынным гвоздём прибита, да как перейдёшь все мытарства, тогда тебя умудрит и вышколит < так > , что уж не дашь промаха ни в каком предприятье и не оборвёшься. ... С копейки нужно начинать!” [ 5. Т.5. С.310-312 ] .

Если в “Портрете” Гоголю необходимы два образа гения, то в “Мёртвых душах” ему нужны два приобретателя. Один, Костанжогло, воплощает в себе энергию делания , умный деловой расчёт, сам в себе содержащий нравственную основу - любовь к труду, любовь к хозяйству, которые являются источником высшего творческого наслаждения. “А если видишь, ... как вокруг тебя всё множится да множится, принося плод да доход. Да я и рассказать вам не могу, какое удовольствие. И не потому, что растут деньги, - деньги деньгами, - но потому, что всё это - дело рук твоих; потому что видишь, как ты всему причина и творец всего, и от тебя, как от какого-нибудь мага, сыплется изобилье и добро на всё. ... Здесь, именно здесь подражает богу человек: бог предоставил себе дело творенья, как высшее наслажденье, и требует от человека также, чтобы он был творцом благоденствия и стройного теченья дел” [ 5. Т.5. С.309 ] .

Приобретатель подражает самому Богу в деле творенья материальной жизни. В лице Костанжогло Гоголь создал идеальный образ гения-хозяйственника, наделив его даже некоторыми чертами пушкинского гения искусства: колоссальной творческой потенцией, естественной непосредственностью творчества ( О своих фабриках он говорит: “А кто их заводил? Сами завелись: накопилось шерсти, сбыть некуды, я и начал ткать сукна... Рыбью шелуху, например, сбрасывали на мой берег шесть лет сряду; ну, куды её девать? я начал с неё варить клей, да сорок тысяч и взял. Ведь у меня всё так” [ 5. Т.5. С.303 ] . Ср.: “Намедни ночью бессонница моя меня томила, и в голову пришли мне две, три мысли. Сегодня я их записал...” [ 6. Т.5. С.309 ] ) и столь же для него естественными нравственными представлениями ( Ср.: Костанжогло: “Возделывай землю - сказано человеку, трудись... , что тут хитрить!” [ 5. Т.5. С.305 ] . Моцарт: “Гений и злодейство - две вещи несовместные” [ 6. Т.5. С.314 ] ).

Конечно, Чичиков не Муразов и не Костанжогло. Он, так сказать, приобретатель-подлец, приобретатель-мошенник, авантюрист. Но наличие наряду с ним в поэме положительных приобретателей, приобретателей-творцов выявляет потенциальные возможности социально-психологического типа. Гоголь показал две ипостаси, два лика человека-приобретателя, словно бы из-за плеча трикстера выглянул первопредок - демиург - культурный герой. Писатель уловил двойственность человеческой природы типа приобретателя, которая проясняется при помощи аналогии с героями мифов.

Однако в жизни (и в искусстве) на первом плане оказался не приобретатель - демиург, а приобретатель - трикстер, который не обладает собственно творческой функцией. Созидательная деятельность является необязательной, а подчас случайной и неожиданной для него самого.

Видимо, Гоголь сам сознавал нежизнеспособность своих положительных приобретателей, иначе не стремился бы к исправлению Чичикова, не пытался бы снова соединить в некое единство демиурга и трикстера. Это идея, невероятно важная для человечества, однако её воплощение в реальности пока не состоялось - и художественное её воплощение скорее всего недостижимо.

Трикстер неразлучен со смеховой стихией, а Германн и Чичиков весьма серьёзные люди, ни тот, ни другой не склонны к шуткам и озорству. Даже когда Чичиков ведёт себя как обманщик и мошенник, он совершенно серьёзно оценивает свою деятельность. Но Гоголь поместил своего героя в атмосферу смеха: над ним смеётся автор и смеётся читатель. Пушкин же сделал Германна драматическим персонажем, а не комедийным. Смеховая природа трикстера почти незаметна в герое Пушкина. Зато его драма объясняется эпохой и сама эпоху характеризует, а немецкое происхождение придаёт его судьбе международное, европейское звучание. Сама тайна трёх карт в пушкинском сюжете пришла из Европы, в ней есть мистика и романтичность. Авантюра с мёртвыми душами - сугубо национальное предприятие, порождённое особенностями русской государственности, русских нравов и требует для своего исполнения русского чиновника-мошенника.

Повесть Пушкина изображает специфику послепетровской сблизившейся с Европой России, а поэма Гоголя - специфику русской провинциальной жизни и предлагает особый путь воспитания в приобретателе, ставшем центром новой эпохи, православных христианских идеалов, которые должны нравственно обновить и просветить его. Однако в новый путь Чичиков отправился “в каком-то странном положении. ... Это была какая-то развалина прежнего Чичикова. Можно было сравнить его внутреннее состояние души с разобранным строеньем, которое разобрано с тем, чтобы строить из него же новое; а новое ещё не начиналось, потому что не пришёл от архитектора определительный план, и работники остались в недоуменье” [ 5. Т.5. С.478 ] . Кто этот архитектор и каков этот план ?.. И кто эти работники ?..

Отдавшись единой страсти, Германн не вынес разочарования. Его страсть и соединившаяся с нею авантюра оказались гибельными для него. Всё было всерьёз, и гибель личности тоже. Душой его не овладел дьявол, её убил сам человек, которому она принадлежала.

Чичиков же обладает абсолютной непотопляемостью, надёжной жизненной устойчивостью - и эти его качества основаны на неистощимости плутовских замыслов и присущей ему энергии деланья.