А.В.ДРУЖИНИН ОБ А.С.ПУШКИНЕ (ИСТОРИОСОФСКИЙ СЮЖЕТ)

*Карпенко Геннадий Юрьевич - кафедра русской и зарубежной литературы Самарского государственного университета

Русская культура XIX века пронизана страстным желанием определить и выразить особые черты национального самоощущения, жаждой утвердить свое духовное самостояние в мире. Размышления о судьбе России с рубежа 1820-1830 годов становятся доминантным и стержневым настроением, обуславливающим особенности и направленность мышления всего XIX века. Как справедливо пишет Г.Флоровский, “историософия русской судьбы становится темой пробуждающейся русской философской мысли” [1 . С.247 ] . Однако такой настрой мысли был не только принадлежностью философствующего ума, но и страстью, пронизывающей всю отечественную культуру. Распространение историософских представлений существенно переориентировало российское сознание: если карамзинская “История Государства Российского” “всех заставила тогда почувствовать реальность русского прошлого”, то историософия, “онтологизируя” опыт прошлого и настоящего, ставила вопрос о реальности российского будущего, “о месте России в общем плане, или схеме “всемирной истории”” [1. С. 247 ] . Более того, своеобразная русская культура XIX века, по словам Флоровского, “рождается из историософического изумления, почти испуга, в болезненном процессе национально-исторического самонахождения и раздумья” [1. С. 236 ].

Чертами “национально-исторического самонахождения” отмечена и статья А.В.Дружинина о Пушкине “А.С.Пушкин и последнее издание его сочинений”, опубликованная в 1855 году в журнале “Библиотека для чтения”. Дружинин, отстаивая в споре с критиками “гоголевского периода” художественный гений Пушкина, обращается при этом к ценностям культурно-исторического ряда и к национальным свойствам пушкинского характера, выходя тем самым за жанровые рамки литературно-критической статьи. Такой выход позволяет Дружинину связать творчество Пушкина с судьбой России, превратить его в символ российской судьбы и - более того - рассмотреть его как “фундамент” будущих исторических воплощений России. “На этом широком и незыблемом фундаменте, - пишет критик о пушкинском наследии, - будущие поколения могут строить все, что им будет угодно” [2. C. 53-54] . Таким образом, соотнося творчество Пушкина с культурно-историческими ценностями и с темой “русской судьбы”, Дружинин пишет не просто о “последнем издании его сочинений”, но и выстраивает в двенадцати главах статьи модель русского мира, в центре которого - Пушкин.

С первых же фраз Дружинин переводит разговор о творчестве писателя с языка привычных, логически выстроенных доказательств и определений на язык духовного восприятия, с языка логики на язык душевных ощущений, обращается к духовному опыту читателей и рассчитывает на их сердечный отклик. Всю статью пронизывают символы “сердечного” творчества и сердечного понимания. Дружинин говорит о пушкинской поэзии жизни как о “сердечном” творчестве, как о “новом потоке, зарождающемся в сердце, прямо текущем из сердца” [2 . С.63-64 ] . Такое литературное жизнетворчество только и может быть воспринято другим чутким сердцем: от восприятия такого творчества “никогда не перестанет биться сердце русского человека” [2. С. 77 ] ( В литературной критике задолго до Дружинина складывалась формула “сердечного” понимания творчества Пушкина. Об этом писал Н. Полевой в 1825 году, отзываясь о романе “Евгений Онегин”: “Мы видим свое, слышим свое, слышим свои родные поговорки, смотрим на свои причуды, которых все мы не чужды были некогда” [3. С.21 ] . И.Киреевский в статье “Нечто о характере поэзии Пушкина” (1828), определяя своеобразие его творчества, говорит о самобытном, “невыразимом, понятном лишь русскому сердцу” [4. С.62 ]) . Более того, Дружинин, чтобы полнее выразить “эффект восприятия” пушкинского слова, употребляет еще один весьма характерный глагол - “веселить”: “Поэзия его, богатая тихим интимным колоритом, будет веселить русское сердце и в отдаленные от нас годы” [2. C. 67]. В другом месте Дружинин говорит о том, что Пушкин “свято выполнил назначение поэта”, “своей веселостью усиливая радость счастливых” [2. C.81 ] . “Веселить” имеет глубоко религиозное содержание, которое ощутимо проступает в контексте библейских цитат и наполняет сердце верующего радостью. Достаточно вспомнить слова Премудрости о ее сотворчестве с Богом-Отцом в гармоничном созидании мира: “Тогда я была при Нем художницею и была радостью всякий день, веселясь пред лицом Его во все время, веселясь на земном кругу Его, и радость моя была с сынами человеческими” [5] . Критик, как видим, вводит творчество Пушкина в круг сокровенных ощущений человека, в сферу такой его самоориентации в мире, когда не понимание, а любовь руководит им: “Масса нашей публики не всегда понимала Пушкина, но любила его всегда” [2. C. 53].

Рассмотрение творчества поэта в аспекте любви видоизменяет способ суждений и систему доказательств критика. Дружинин хотя и придерживается хронологического принципа подачи “материалов” ( Дружинин обращается к “Материалам для биографии А.С.Пушкина”, собранным П.Анненковым, и, как он сам говорит, из них “извлекает все данные для нашего краткого труда” [2. C.54]. Открытая ориентация Дружинина на “Материалы...” Анненкова дает повод для проведения сравнительного анализа, тем более, что очевидных оснований достаточно, однако существенно и другое: оба критика своими работами выражают одно очень важное настроение эпохи - стремление обосновать историческую самоценность России, ее литературы, культуры и неповторимость ее художественных гениев ), но “внутри” хронологически последовательного освещения биографии поэта и этапов его литературно-художественной деятельности критик использует метод аналогий и уподоблений. Аналогия и уподобление - это “конструктивные приемы” религиозного и художественного мышления. Они “вырывают” “вещь” из “нутра” ее изолированного существования, включают ее в состав разнородного целого, укрепляют ее в нем, утверждая тем самым фундаментальное единство мира не по логическим основаниям, а по чувству духовной сопричастности или художественного прозрения [ 6. С.68-83 ]. Такой подход позволяет Дружинину рассмотреть творчество Пушкина в составе фундаментального единства: этноса, мировой культуры, человечества. Духовное наследие Пушкина становится “имманентным” и “трансцендентным”: с одной стороны, выражает особенности отечественной культуры, в ней укореняется, с другой - таит в себе исторический замысел, содержит в себе зерна национальной судьбы. Критику открывается “сверхисторический смысл пушкинского творчества” [2. C.17] . Дружинин как бы выводит духовный опыт Пушкина из “малого” исторического времени в “большое”, из обыденного пространства жизни в абсолютно ценностное, превращая его из явления, “запечатанного” в локальном культурно-историческом хрототопе, в “открытое” событие, или, как принято в таких случаях говорить, со-бытие, слитое с национально-ценностным бытием так, что одновременно и воплощает, и определяет его специфику. Оно есть правильная мера становящегося исторического бытия, духовное изначалие развивающейся жизни: “Его песни будут восхищать “людей еще не рожденных”” [2. C.53].

Дружинин намечает субстанциональный метод восприятия художественного мира Пушкина. Связь между читателями и поэтом из “сердца в сердце”: в художественном слове Пушкина человек постигает свою “духовную онтологию”, вбирает в себя через слово пушкинское начало. Именно в языке выражается высшая субстанция национального духа. После Пушкина русский язык становится еще и пушкинским, несет в себе печать его творческого духа: “И пока будет звучать на свете русский язык, будущие поколения наших соотечественников станут помнить имя Пушкина” [2. C.53]. Возможность понимания пушкинского творчества критик рассматривает как процесс самоидентификации: обращаясь к произведениям поэта, человек открывает в себе чувство сопричастности культурно-историческому целому. Наследие поэта оценивается Дружининым как духовный источник: из него “всякий русский человек станет почерпать правила о том, как надо жить, любить, исправлять заблуждения своей жизни, трудиться, любить свой труд и свою родину”. Пушкинское творчество есть “зерцало” ( “Зерцало” - один из распространенных жанров светской литературы. “Зерцало” - духовное зеркало, кодекс духа, при обращении к которому происходит преображение человека, воскрешение “себя изначального”, каким он был в замысле и в день Творения ), “ лучший мир” [2. C. 53], в нем читатель узнает себя, свой национальный характер, свою культуру, свое историческое будущее так, как узнает себя человек при обращении к Библии, наполняясь ощущением, что он создан “по образу и подобию Божьему”.

Каким же человеком может увидеть себя читатель в Пушкине? Какие же свойства “истинно русского человека”, “чисто русского человека” несет в себе поэт? Какие “чисто народные и возвышенные черты” [2. C.67 ] воплощены в его характере? В изображении Дружинина жизнь Пушкина получает житийные очертания, даже мифологизируется, приобретает свойства “вечного возвращения”, обновления, начинания, молодости. В начале статьи Пушкин представляется критиком в образе “славного старца” [2. C.53 ] , а в ее последней фразе - “в образе вечного юноши”, “ нашим начинающим Пушкиным” [2. C.100 ]. Тем самым жизненный путь заканчивается молодостью, возвращается к своему началу, историческое время замыкается в круг, который и становится моделью “ нашего ” и всемирно-исторического времени. В таком “житийно-круговом” времени жизнь Пушкина рассматривается Дружининым как творческий подвиг национального героя, подвижника, святого: она складывается под знаком судьбы, под защитой “Высокого Покровителя” [2. C.58 ] . Как замечает критик, в молодости судьба уберегла Пушкина от поступков, от “проказ, вследствие которых юность большей части гениев бывает так плачевна” [2. C.57]. Примечательно, что в роли судьбы выступает “национально-географическая” черта - “наша северная лень” [2. C.57]. Она подтолкнула поэта на другой путь духовного развития, переставила периоды становления: “В умных, талантливых детях северного края есть один недостаток, часто причиняющий вред их развитию: этот недостаток - мечтательность” [2. C.58] . Пушкин же, по мысли Дружинина, вначале увлекается изучением “предметов жизни”, охвачен “жаждой сведений, стремлением к наслаждениям мысли”, а уже потом “фантазия, опираясь на достаточно знакомую действительность..., изукрасит эти предметы своим золотым светом” [2. C.58-59 ] . По закону биографического жанра “северных народов”, который как бы имеет в виду критик, Пушкин не должен был бы “случиться” в России, стать русским гением: слишком много жизненных обстоятельств и заблуждений препятствовали развитию его поэтического дара в детстве. Но он был избран судьбой на служение России, был спасен Провидением во благо России для исполнения своего “апостольского” предназначения.

Дружинин называет целый комплекс характерологических черт, которые позволяют рассматривать пушкинский тип как культурно-исторический, как самобытно определившийся и сформировавшийся тип русского человека. От природы Пушкин получил талант, художественный дар, гениальные задатки, он аккумулировал в себе способности, которые “находились между собой в гармоническом сочетании” [2. C.57 ] . Критик разрушает романтические представления о пушкинском гении, романтический взгляд на художественную деятельность поэта как творчество только по вдохновению. Публике “поэт казался каким-то фантастическим трувером, угадчиком”, “блистательным пришлецом в мир поэзии” [2. C.55, 56] . На самом деле, говорит критик, Пушкин - “гений-труженик” [2. C.55 ] . Значение слов Дружинина о Пушкине-труженике лучше всего оценить в свете суждений С.Булгакова о достоинствах и недостатках русской интеллигенции. По мысли С.Булгакова, русская интеллигенция, молодежь утратили “пушкинское качество” - трудолюбие: “У нас...мало просто порядочных, дисциплинированных, трудоспособных людей” [7. C.63].

Труд является скрепляющим началом человеческих качеств Пушкина, трудолюбие выступает личностнообразующей силой его творческого гения. По мысли Дружинина, именно труд преображает поэта, выводит его из ряда ему подобных сверстников: “Пушкин в Царском Селе был живым, бойким и остроумным мальчиком, но не чудом в ряду других юношей” [2. C.57 ] . Трудолюбием Пушкин “оплачивает” поэтический дар, ниспосланный ему природой, Богом. Поэт, угадав и осознав свое предназначение, посвятил себя труду, работал так, как никто не трудился: “Труд благородный и упорный был жизнью Александра Сергеича” [2. C.100]. Дружинин постоянно говорит о Пушкине как о “великом труженике”, о его “геркулесовых трудах” [2. C.55, 56, 66, 74].

Критик при характеристике Пушкина-труженика использует образ “бедного поденщика искусства”, само упоминание о котором в зоне высказываний о поэте позволяет сблизить пушкинское творчество с упорным и тяжелым трудом поденщика: “Бедные поденщики искусства трудятся до кровавого пота” [2. C.56] . Такой “этикетный” прием умаления, восходящий к Евангелию и известный по средневековой религиозной литературе, рассчитан на обратный эффект: истина открывается только им, бедным поденщикам, только они удостаиваются чести быть первыми. В Евангелии от Матфея читаем: “А кто хочет между вами быть большим, да будет вам слугою; и кто хочет между вами быть первым, да будет вам рабом; так как Сын Человеческий не для того пришел, чтобы ему служили, но чтобы служить и отдать душу Свою для искупления многих” [8. Гл. XX , ст. 26-27 ] . Дружинин даже намечает мотив пушкинского “искупления грехов” в труде, в “трудовом подвиге”: они “вскоре загладились рядом благородных поступков” [2. C.57-58] . Можно даже рассмотреть естественную и не случайно возникающую параллель между высказыванием критика и размышлениями Достоевского (точнее - его героя) о том, “загладится ли одно крошечное преступленьице тысячами добрых дел?” [9. Т. 6. С.54 ] . Ответ Дружинина и Достоевского представляет очевидным: человек вынужден, обречен “заглаживать” свой “грех”, свое “крошечное преступленьице” (первородное или совершенное); только в “заглаживании”, в “исправлении вины своей” (по В.Далю) происходит преображение человека, восстановление его подлинного первородства, а вместе с этим и преображение мира.

Труд ведет Пушкина к “светскому аскетизму”, к “дисциплине послушания”, к осознанию необходимости “нести свой крест”, его жизнь становится служением, подвижничеством. Подвижничество - это особый способ “внутреннего устроения личности”, когда человек, осознав свои силы, свой дар и талант, выходит за “рамки самого себя”, за пределы личностной самореализации и своим творчеством служит “другому”. Подвижничество есть “прежде всего исполнение своего долга пред Богом” [7 . С.69 ] . И Пушкин исполняет свой долг “пред Богом” - перед Россией, перед русской культурой. Его служение отечеству - это жертвенное служение: поэт готов “жертвовать всем на свете для пользы родной словесности” [2. C.56].

Через 21 год после статьи Дружинина Достоевский в “Дневнике писателя” за 1876 год, следуя евангельским заветам, скажет: “Мы начнем теперь, когда пришло время, именно с того, что станем всем слугами, для всеобщего примирения...Кто хочет быть выше всех в Царствии Божием - стань всем слугою” [9. Т. 23. C.47]. Через 4 года писатель применит данную мысль в речи о Пушкине, и взгляды Дружинина и Достоевского совпадут, являя тем самым некую устойчивую тенденцию русской культуры увидеть именно в Пушкине высокий пример духовного служения, целью которого является установление в России “соборного единства”.

Готовность приносить себя в жертву слову характеризует своеобразную культуру - “словоцентристскую”, ценностно ориентированную на слово. В такой культуре возникает особое отношение к слову, особое чувство слова: “Поэтическое слово получает ценность слова, дарованного свыше, наделенного особой авторитетностью, становится Словом” [10. C.367] ; “В центр культуры и жизни ставится то, что выговорено в слове” [11 . С.39 ] . В таком типе культуры “слово воплощало те предельные ценности, ради которых стоит жить и умереть, указывало “место человека во вселенной” [11 . С.39 ] . В соответствии с утвердившимися к середине XIX века историософскими представлениями расцвет литературного творчества, господство художественного слова являются признаками молодой культуры, чертами молодого народа, входящего в семью человечества и вносящего свой духовный вклад в его развитие [12 . С.424 ] . “В обществе еще юном” художественное слово выполняет совсем другие функции, чем в обществе “немного одряхлевшем” [2. C.87] . Оно вбирает в себя правду о мире, отражает его глубинные тайны. Оно учительно. Поэзия становится “царицей наук”, Пушкин “всею душою был погружен в главную науку своей жизни” [2. C.61 ] : он образовывал Россию, был провозвестником ее будущего. Пушкин открывал Россию: в “грубом, диком и даже глупом” он открывал “высоко поэтические стремления”, добирался “до сокровеннейших струн сердца человеческого” [2. C.96 ]. В художественном слове Пушкина Дружинин видит начало культурно-исторической самореализации России. Поэтому Дружинин не мог согласиться с бытовавшим мнением, восходящим еще к запальчивому высказыванию В. Белинского, что в 1830-е годы гений Пушкина поблек, писатель остановился в своем духовном развитии и не может быть выразителем “физиономии могучего русского народа”: “Итак, тридцатым годом кончился, или, лучше сказать, внезапно оборвался период Пушкинский, так как кончился и сам Пушкин” [13. Т. 1. C.87, 73] . Дружинин соглашается с П.Анненковым, оценивавшим последний период творчества Пушкина (“Медный всадник”) как начало нового этапа его художественной деятельности: “Они (посмертно опубликованные в “Современнике” произведения Пушкина - Г.К.) казались скорее начатками богатой деятельности, чем окончанием ее” [ 14. С.382]. Подобную мысль, разделяя точку зрения Анненкова, высказывает и Дружинин: “Это не окончание поэтической деятельности, но скорее начатки чего-то великого!” [2. C. 91].

В свете историософских идей критик оценивает творчество Пушкина как жертвенное служение, помогающее России самоопределиться и быть в мире, а не являть ему образец исторического исключения. Поэт, “обиды не страшась, не требуя венца”, осуществляет то, что должен был осуществить: он исполнил “веленье Божие”, совершил “скромный подвиг”. Дружинин сближает литературно-художественную деятельность Пушкина с деятельностью христианского подвижника. Подвижникам, по словам евангелиста Луки, исполнившим “повеление”, свершившим жизненный подвиг, приличествует оставаться “рабами Божьими”: “Так и вы, когда исполните все повеленное вам, говорите: мы рабы ничего не стоящие, потому что сделали, что должны были сделать” [8. Гл. XVII , ст. 10 ].

Дружинин выделяет проявившиеся в творческом подвижничестве поэта качества, присущие и русскому народу, - “чисто народные и возвышенные черты”, а именно: “святую деликатность духа” [2. C. 67] и “русскую терпимость” [2. C.77 ] , “многосторонность душевной восприимчивости” [2. C.82 ] . “Тихая сторона” пушкинского служения России - “возвышенная деликатность души Александра Сергеича” [2. C.65 ] - свойство характера, роднящее его с народом и выражающее одну из черт его нравственно-психического облика, или, как принято сейчас говорить, менталитета. Пушкин как культурно-историческое явление становится всегда современником, имманентным национальному времени, духовным ратником отечественной истории: он всегда “среди нас” и воплощает сокровенные свойства русского характера.

Примечательно, что Дружинин, говоря о “скромном служении” Пушкина России, улавливает настроение времени, сказавшееся в интересе к глубинным качествам русской души. Можно вспомнить в этой связи, что Л.Толстой в “Севастопольских рассказах” писал о “скромном служении” русских солдат, о их жертвенной любви к родине как о проявлении “стыдливого в русском” [15. Т. 2. С.100-101 ].

Другая черта душевного склада Пушкина - “русская терпимость” - проистекает от любви поэта к миру, вызывает в нем “бездну любви” [2. C.66] . Дружинин постоянно говорит о Пушкине как о “любящем человеке”, как о “незлобном, любящем поэте”, который прославлял одно лишь благо, “не помня зла в жизни” [2. C.80 , 81] , сохранил “незлобивость”, “способность к улыбке”, “радушие к людям”, умел “глядеть на жизнь с ясной приветливостью”, “умел примирять противоположности” [2. C.77 , 79] . В художественном творчестве данная черта душевного склада Пушкина сказалась в поэтической отзывчивости, в умении “прилепляться душой” [2. C.65 ] к невыразимо прекрасному и к невыразительному, “извлекать поэзию из великих и малых событий жизни”: “У Пушкина всему было место” [2. C.82-83].

О творчестве Пушкина Дружинин говорит как о “поэзии жизни”, где “действительность и фантазия сливаются в нечто целое, прекрасное и сверх того правдивое” [2. C.95 , 96] . Дружинину очень важно подчеркнуть, что Пушкин поэтизирует и духовно оправдывает русский быт: в свете пушкинского слова пестрый русский быт поражает “высокой гармонией подробностей” [2. C.94 ] , становится “сором” ( Сравнение русского быта с “пестрым сором” подсказано Дружинину Анненковым [2. C. 82], поэтому такое “апофатическое” слово позволительно употребить и в статье ), который поэт “не выметает” из своего “поэтического дома”. В творчестве Пушкина вся российская действительность, отражаясь и преображаясь, довоплощается, обретает свои устойчивые самобытно-бытийные очертания, становится “лучшим миром”, художественной моделью национального макрокосма, центром которого является Царское Село, “духовная родина” писателя. Дружинин тщательно реконструирует “по Пушкину” “русский рай”, определяя главные его символы. В нем есть сады, “святые для поэта”, и царствует окруженная “великими деятелями великого времени” “Великая Жена” [2. C.6 0] Дружинин, моделируя пушкинский национальный космос, использует образы и символы творчества поэта и вслед за Пушкиным называет Екатерину II Великой Женой [ 16. Т. 3. С.156 ] . В этом “заветном мире” учительствуют “старцы с детски ясными душами” [2. C.60] и поэтически царствует “ наш начинающий Пушкин”. Дружинин явно защищает слово “начинающий” от его “невежественного” толкования, выявляя в нем другой смысл, близкий к религиозному значению “онтологического изначалия”: “Назвать Александра Сергеича поэтом начинающим мог один только грубый невежда. А между тем он был поэтом начинающим” [2. C.97] . Критик, рассматривая “зрелый период” творчества Пушкина, говорит о том, что поэт только начинал. Такая способность “вечного начинания” - черта гениев, зачинателей и выразителей национального духа: “Для плеяды великих поэтов пора зрелого возраста есть пора начинания” [2. C.97 ] . В таком заветном мире, как перед Великой Женой, “склонялась вселенная” [2. C.60] , так и Пушкин становится Великим Поэтом “всех веков и народов” [2. C.97 ] . Во “вселенной” царствует русское начало, оно и определяет ее историческое круговращение.

Таким образом, Дружинин в споре с оппонентами не только отстаивает и утверждает художественный гений Пушкина, но и рассматривает творчество поэта, свойства его душевной организации в контексте историософских идей, выстраивая свою модель идеального русского мира, одной из духовных опор которого является Пушкин.

Литература:

1. Флоровский Г. Пути русского богословия. Вильнюс, 1991.

2. Дружинин А.В. Прекрасное и вечное. М., 1988.

3. Полевой Н. А., Полевой Кс. А. Литературная критика. Л., 1990.

4. Киреевский И.В. Критика и эстетика. М., 1979.

5. Библия. Книга Притчей Соломоновых. VIII, 30-31.

6. Карпенко Г.Ю. Основы взаимодействия литературы, философии, религии и науки на рубеже веков (пантеистический аспект) // Содержательность форм художественной литературы. Самара, 1993.

7. Булгаков С.Н. Героизм и подвижничество (из размышлений о религиозной природе русской интеллигенции) // Вехи: Интеллигенция в России: Сборник статей 1909-1910 гг. М., 1991.

8. Евангелие от Матфея.

9. Достоевский Ф.М. Полн. собр. соч. : В 30 т. Л., 1972-1987.

10. Лотман Ю.М. Русская литература послепетровской эпохи и христианская традиция // Ю.М. Лотман и тартуско-московская семиотическая школа. М., 1994.

11. Аверинцев С.С. Риторика и истоки европейской литературной традиции. М., 1996.

12. Данилевский Н.Я. Россия и Европа. Спб., 1995.

13. Белинский В.Г. Собр. соч.: В 3 т. М., 1948.

14. Анненков П.В. Материалы для биографии А.С. Пушкина. М., 1984.

15. Толстой Л.Н. Собр. соч.: В 22 т. М., 1979.

16. Пушкин А.С. Полн. собр. соч.: В 10 т. М., 1958.

G.Y. Karpenko

А. DRUZHININ ABOUT A.PUSHKIN (HISTORIO-SOPHIC PLOT)