Л.В. Матанцева

РАННЯЯ ПРОЗА Г. ГАЗДАНОВА В КОНТЕКСТЕ ЭСТЕТИКИ И ПОЭТИКИ ЭКЗИСТЕНЦИАЛИЗМА

*Матанцева Лариса Викторовна – кафедра русского языка Пятигорской государственной фармацевтической академии.

Творчество Г.Газданова, ставшего широко известным эмигрантской публике после выхода в свет в 1929 г. романа “Вечер у Клэр”, представляет несомненный интерес. С одной стороны, четко очерченные, в духе реалистической традиции, психологически выверенные, объективированные характеры, с другой – все подавляющая субъективность автора-повествователя. С одной стороны, налицо классически ясный, напоминающий лучшие образцы классической русской прозы язык, с другой – сложная, растекающаяся, разветвленная структура предложения, множественность смыслов, заложенных в слове, сосредоточенность на мелочах, возведение в абсолют незначительного. И это было сразу замечено. Г.Адамович, прочитав опубликованный в 1926 г. в альманахе “Своими путями” рассказ Г.Газданова “Гостиница грядущего”, замечает: “Странность” Газданова не поверхностна, не в приёмах или способах повествования, не в том, с чем свыкаешься. Она идёт из глубин. Острое, жёсткое, суховатое, озлобленно-насмешливое и прежде всего “странное” отношение к миру. Почти “сумасшедший дом” для человека уравновешенного, положительного. Не пленяясь, не радуясь – удивляешься” [1.C.8].

“Странное” газдановское отношение к миру вполне объяснимо, если принимать во внимание фактор времени: в ХХ веке происходит интенсивное вторжение в художественную культуру новых философских, психологических, социологических концепций. Канун первой мировой войны в России ознаменовался зарождением экзистенциализма, который позднее в Германии приобрёл черты целостного философского течения. Бесспорно, художник слова не может оставаться в стороне от современных ему идеологических и культурных процессов. Творчество – не вакуум для созидающего субъекта, а призма, в которой происходит преломление не только собственного социального, психологического и культурного опыта индивида, но и опыта социума, эпохи в целом, а также культурных и эстетических, философских, этических представлений предшествующих этапов развития человечества. Как правило, чем значительнее писатель, тем противоречивее его творчество, тем большую сферу современного бытия оно отражает. Проза Газданова - яркий пример того, как взаимодействуют, образуя противоречивое единство, категории реалистической и модернистской поэтики.

Каждая философская и художественная система тем или иным образом решает проблему человека. Особенность экзистенциализма состоит в том, что он создаёт а н т р о п о ц е н т р и с т с к у ю концепцию бытия, ядром которой становится индивидуальное человеческое существование. Безусловной и абсолютной истиной для всех без исключения мыслителей этого направления – как религиозных, так и далёких от религии – является уникальность человеческого, индивидуального, личного. Подобно этому, в центре внимания Газданова-писателя – вопросы человеческого бытия, смысла жизни, индивидуальной судьбы, решения и выбора, свободы и личной ответственности человека перед собой и другими, существования индивида в обществе, веры и неверия, отношения человека к своему предназначению, к смерти и т.п.

Как и прочие романы нового времени, “Вечер у Клэр” не имеет чётко выраженного, законченного сюжета, внешняя событийность в нём не играет особой роли: важнее не события как таковые, а авторская рефлексия по их поводу. Роман построен по принципу дневника, однако хронологический порядок в нём не соблюдён: Газданов позволяет себе эксперименты со временем, как, впрочем, и с пространством, свободно перемещая временные пласты, допуская масштабные искажения. Зная факты биографии писателя, понимаешь, что имеешь дело с автобиографической прозой. Эпохальные исторические события – революция, гражданская война, раскол в русском обществе – несут на себе печать индивидуального опыта бывшего гимназиста и солдата Добровольческой армии, ныне – эмигранта и писателя Николая Соседова, являющегося, по сути, alter ego самого автора. Повествование от первого лица, свойственное “экзистенциальной прозе”, сосредоточено целиком на эмоциональной сфере бытия героя: его воспоминаниях, ощущениях, чувствах. Предметом повествования является не столько то, что происходит, сколько то, как это воспринимает, как реагирует на происходящее герой; задача автора – уловить и зафиксировать в адекватной форме малейшее душевное движение, поскольку наибольшей объективностью обладают именно субъективные переживания личности. По утверждению Г.Э.Носсака, автобиографический характер прозы нового времени наиболее соответствует духу эпохи: “Собственная правда в современном мире есть единственная правда. Признаться себе в этом – своего рода революционный акт. Формой современной литературы может быть только монолог. Только он отражает состояние человека, потерявшегося в чаще абстрактных правд” [2. С.96]. Экзистенциалисты также исходят из положения, что смысл бытия вообще сконцентрирован в существовании отдельно взятого человека, с его сиюминутными настроениями и импульсами; существование конкретного индивида вправе служить моделью существования человечества.

Герой-повествователь романа “Вечер у Клэр" – постоянно рефлектирующая личность, углублённая в воспоминания, находящаяся во власти ассоциаций, вневременных, спонтанно возникающих. Пребывающий в мире фантазий и грёз, Николай изначально одинок; в глазах соотечественников, с которыми сводила его военная судьба, он – “русский иностранец”. Впрочем, как замечает сам герой, он любил своё одиночество: оно позволяло ему сохранять свободу, быть независимым от времени и чужих авторитетов. Возведённое в принцип одиночество героя можно рассматривать как единственно возможный способ существования писателя-философа, своеобразную “бочку Диогена” – искусственно созданную и наиболее желательную среду обитания, но в этом существовании с той же долей уверенности можно обнаружить отзвуки экзистенциалистской концепции мира и человека, в которой свобода является одной из ведущих категорий и логически связана с понятием “истины”. Как считает идеолог экзистенциализма М.Хайдеггер, “сущность истины есть свобода” [3. С.15].

Экзистенциализм противопоставляет образ мира и образ человека. Мир воспринимается как некая вселенная, которую невозможно познать, так как она не подчиняется никаким закономерностям, она абсурдна и не поддаётся логическому осмыслению. Человек “заброшен” в мир, в определённую социальную среду, историческую ситуацию, он противостоит огромному миру и трагически, фатально одинок. “Человек теряет самого себя, ему не хватает человека, и это тем в большей степени, чем исключительнее он делает себя как субъект мерой всего сущего” [4. C.23]. Герои “экзистенциальных романов” пребывают в состоянии, которое Ж.-П.Сартр определяет как “экзистенциальную тревогу”, “тошноту”, А.Камю – как “скуку”, у Г.Газданова это – “печаль”.

Печаль окрашивает и светлые, и грустные воспоминания Николая о детстве, семье, друзьях, о первой любви. Печаль – естественная реакция человека, в полной мере осознающего конечность всего сущего; любое явление противоречиво в своей основе и с точки зрения человеческого восприятия может оцениваться равно как со знаком “плюс”, так и со знаком “минус”. Любовь героя, в которой сосредоточена вся его душевная энергия, та любовь, которая заставляет его идти на жертвы и является едва ли не единственной целью его существования, несёт на себе отпечаток вселенской тоски, обусловленной осознанием амбивалентности любого человеческого чувства: “Во всякой любви есть печаль…печаль завершения и смерти любви, если она бывает счастливой, и печаль невозможности и потери того, что нам никогда не принадлежало – если любовь остаётся тщетной” [5. C .14].

Минорное звучание газдановской прозы соответствует по духу трагическому мировосприятию экзистенциалистов, для которых ведущим было понятие “бытия-для-смерти”. В лексике героя-повествователя Г.Газданова слово “смерть” является едва ли не главным. В романе “Вечер у Клэр” о смерти много думают и говорят: каждый персонаж поверяется своим отношением к смерти. Всё так или иначе затрагивает эту тему: и прочитанная в детской книжке история мальчика-сироты. после пожара в школе оставшегося на улице и обречённого на смерть от холода. и рассказ о чиновнике, случайно застрелившемся на охоте, и промелькнувшее смутно воспоминание о бывшем приятеле, кадете Дикове, умершем от тифа, и встающие в памяти картины массовых казней. Вообще смерть в романе – не только жестокая объективная данность, неизбежная спутница социальных катаклизмов, но и философская категория бытия, к которой герой мысленно возвращается и о которой рассуждают другие персонажи.

В отношении Николая и его отца к смерти есть что-то мистическое. Герой вспоминает, что отец не переносил колокольного звона; всё, что хоть как-нибудь напоминало ему о смерти, было для него враждебным и непонятным. Как генетический код, эта боязнь смерти переходит и к Николаю: “Я жил счастливо – если счастливо может жить человек, за плечами которого стелется в воздухе неотступная тень. Смерть никогда не была далеко от меня, и пропасти, в которые повергало меня воображение, казались её владениями. Я думаю, что это ощущение было наследственным: недаром мой отец так болезненно не любил всего, что напоминало ему о неизбежном конце; этот бесстрашный человек чувствовал здесь своё бессилие” [5. C.56]. Для газдановского героя своеобразной метафорой смерти становится увиденный им ещё в детстве ослепительно-белый, казавшийся невыразимо прекрасным посреди бурого весеннего поля сугроб. Сверкающий на солнце снег оказался вблизи рыхлым и грязным, что вызвало в душе мальчика разочарование и непонятную тревогу. Это чувство “прозрачной и далекой печали” поселилось в нём навсегда как напоминание о тщетности человеческих надежд: “Я представил себе весеннее поле и далёкий снег и то, что стоит только сделать несколько шагов, и увидишь грязные, тающие остатки. – И больше ничего? – спрашивал я себя. И жизнь мне показалась такой же: вот я проживу на свете столько-то лет и дойду до моей последней минуты и буду умирать. Как? И больше ничего?” [5. C.21-22]. Детское неприятие смерти трансформируется позднее в стойкую нелюбовь к священникам, проявляется в рассудочной храбрости, в преодолении животного страха смерти, в презрении к трусам, теряющим перед лицом небытия свой человеческий облик. Смерть как слепая, нерассуждающая сила, уравнивающая людей в их правах, одинаково беспощадная к подлецам и героям, молодым и не очень, является ведущим мотивом романа Г.Газданова. Парадоксально, но memento mori становится стимулом для того, чтобы жить, и в мировоззрении героя романа, и в “философии существования”. Есть ещё один момент, в котором векторы экзистенциалистской концепции бытия и газдановской теории мира сходятся. Экзистенциалисты воспринимают события новейшей европейской истории как “мировую катастрофу”, “закат цивилизации”. Герой романа Газданова видит сон, который постоянно повторяется: “Мне представилось огромное пространство земли, ровное, как пустыня, и видимое до конца. Далёкий край этого пространства внезапно отделяется глубокой трещиной и бесшумно падает в пропасть, увлекая за собой всё, что на нём находилось. Наступает тишина. Потом беззвучно откалывается второй слой, за ним третий; и вот мне уже остаётся лишь несколько шагов до края; и, наконец, мои ноги уходят в пылающий песок; в медленном песчаном облаке я тяжело лечу туда, вниз, куда уже упали все остальные. Там близко, над головой, горит жёлтый свет, и солнце, как громадный фонарь, освещает черную воду неподвижного озера и оранжевую мёртвую землю” [5. C.35-36]. Эта картина всеобщей катастрофы – Апокалипсиса – соответствует эсхатологическим мотивам произведений экзистенциалистов, пришедших к выводу: существование и отдельной личности, и человечества в целом неустойчиво, проблематично и направлено к концу. В свете данного убеждения самым глубоким и необходимым знанием для человека становится осознание собственной смертности и несовершенства. Смерть ставит предел любым человеческим начинаниям, она имеет абсолютный и универсальный характер. В отношении к смерти религии и “философии существования” есть общее: подобно религии, экзистенциализм считает, что человек должен воспринять смерть как данность, не зависящую от его воли, и, следовательно, не должен убегать от сознания своей смертности и высоко ценить то, что напоминает о суетности реального существования. Правда, в отличие от религии, экзистенциализм не предлагает индивиду никакой потусторонней перспективы, а значит, и надежды.

Смерть становится одним из способов бытия смертного существа, а не его исчезновением, не биологическим переходом из одного состояния в другое. Смерть, однако, в трактовке экзистенциалистов не становится негативной характеристикой бытия, она помогает человеку сделать его существование “подлинным”; смерть, согласно М.Хайдеггеру, должна стать целью человеческой жизни, последней возможностью человека. Тем не менее хайдеггеровский подход к проблеме смерти разделяют не все его последователи. По мнению А.Камю, например, смерть не способствует прозрению смысла бытия, напротив, она – отрицание всякого смысла. Ж.-П.Сартр убеждён, что смерть не доказательство уникальности человека; она не индивидуализирует личность, а нивелирует её. Смерть для Ж.-П.Сартра – конец всех возможностей, и надо успеть в отмеренный срок осуществить своё призвание.

О призвании как о “предназначении” и “тайне” говорит и Г.Газданов. Автор нигде впрямую не связывает это предназначение героя с призванием писателя, но “особость” мировосприятия, отличающая Николая от других и выражающаяся в способности видеть предметы и явления не такими, какие они есть, а такими, какими рисует их воображение, свойственна личности, пересоздающей мир по законам художественного творчества. Николай Соседов воспринимает своё призвание как мучительное бремя, стену, отделяющую его от других людей, и одновременно дорожит этой частицей собственной внутренней жизни, так как она даёт герою необходимое ему чувство свободы и власти над прошлым: “Я привыкал жить в прошедшей действительности, восстановленной моим воображением. Моя власть в ней была неограниченна, я не подчинялся никому, ничьей воле; и долгими часами, лёжа в саду, я создавал искусственные положения всех людей, участвовавших в моей жизни, и заставлял их делать то, что хотел, и эта постоянная забава моей фантазии постепенно входила в привычку” [5. C.20]. Герой Газданова стремится упорядочить действительность, подчинить её законам разума, привести к некой гармонии, но его попытки заведомо обречены на неудачу. Гармония сотворённой действительности остаётся мнимой и никак не влияет на абсурдный характер бытия. По сути дела, стремление Николая Соседова преобразить хаотичный мир, извлечь из него красоту и тем самым хотя бы временно преодолеть ощущение своей случайности в мире – тот же бунт против абсурдного бытия, к которому призывает А.Камю.

В философии экзистенциализма кардинальной является мысль о трагическом бессилии человека и чудовищно страшном характере мира. Мир – это то, что находится за пределами моего “я”, это вещи и другие люди. Объект изучения в “философии существования” – человек, изначально изолированный от общества, взятый сам по себе, вне общественных связей – живущий в обществе, но сознательно отделяющий себя от него. Роль общества экзистенциалистам представляется отрицательной: оно вторгается в духовную жизнь индивида, ограничивает его свободу, навязывая ставшие традиционными представления, нормы морали, призывая следовать признанным авторитетам и поддерживать устоявшиеся формы отношений. Мир экзистенциалистов – это мир всеобщей “чужести” друг другу, мир безличный и агрессивный.

В современном мире коммуникативные связи человека нарушены; каждый в одиночку противостоит превратностям судьбы, изоляция людей непреодолима. Прорыв одного индивида к другому, истинное взаимопонимание между ними невозможно. Экзистенциалисты отрицают освящённые временем, этикой и религией традиционные формы общения – такие, как дружба, любовь, семья, уважение и т.п., поскольку они утратили своё значение, изжили себя и сохраняют только видимость нравственных отношений.

В романе особую сферу бытия составляют взаимоотношения героя с другими, построенные на основе контакта – дистанции, скорее духовной, но никак не душевной близости. Попытка вступить в диалог с другими “я” у Николая продиктована не стремлением установить коммуникативный “мостик”, преодолеть одиночество, а скорее желанием прикоснуться к неведомому, доселе неизвестному существованию: “Мне нравилось любить некоторых людей, не особенно сближаясь с ними, тогда в них оставалось нечто недосказанное, и хотя я знал, что это недосказанное должно быть просто и обыкновенно, - и всё же невольно создавал себе иллюзии, которые не появились бы, если бы недосказанного не осталось” [5. C.85]. Дружба предполагает тесный эмоциональный контакт, немыслимый без растворения моего “я” в чужой субъективности. Вступая в общение с другими, человек должен быть готов в нужный момент поступиться собственными интересами. Николай не в состоянии пожертвовать своим одиночеством, не способен быть до конца откровенным с близкими и потому без сожаления расстаётся с теми, от кого его отделяют обстоятельства. Он воспринимает эмоциональную близость как “потерю себя”, и только спустя долгие годы понимает свою ошибку: “Я дорого заплатил за эту ошибку, я лишился одной из самых ценных возможностей: слова товарищ и друг я понимал только теоретически. Я делал невероятные усилия, чтобы создать в себе это чувство; но я добился лишь того, что понял и почувствовал дружбу других людей, и тогда вдруг я ощутил её до конца. Она становилась особенно дорога, когда появлялся призрак смерти или старости, когда многое, что было приобретено вместе, теперь вместе было потеряно” [5. C.34-35].

Последней возможностью Николая вернуться в прошлое становится его любовь к Клэр. Это чувство – тоже проявление непонятной тяги к неизведанному, оно сродни любви к переменам, стремлению к постоянной смене декораций и действующих лиц, столь свойственным герою Газданова. Николай понимает, что Клэр притягивает его главным образом потому, что принадлежит не только к другому обществу, но и к другому миру, в который герою нет доступа. Отчасти субъективный интерес его к вполне ординарной, кокетливой и насмешливой девушке объясняется тем, что она француженка, иностранка.

Основная сюжетная линия романа связана с поисками Клэр, которую отделяют от Николая не только тысячи километров и десять лет жизни, но и его печальный опыт войны, потерь, скитаний. “Хождение по мукам” завершилось, и герой, кажется, обрёл то, что искал. И всё же его не оставляет ощущение неполноты жизни, незавершённости замыслов, несовпадения желаемого и действительного: “Теперь я жалел о том, что я уже не могу больше мечтать о Клэр, как я мечтал всегда; и что пройдёт ещё много времени, пока я создам себе иной её образ и он опять станет в ином смысле столь же недостижимым для меня, сколь недостижимым было до сих пор это тело, эти волосы, эти светло-синие облака” [5. C.14].

Изначально любовь Николая отрешается от того земного, материального, что, несомненно, преобладало в Клэр. Особенности индивидуального восприятия героя мешают ему увидеть в любимой реальную женщину, а творческая фантазия наделяет её чертами, ей вовсе не свойственными. Так, в воображении Николая она принимает облики многих – и разных – женщин: леди Гамильтон, феи Раутенделейн из пьесы Г.Гауптмана “Потонувший колокол”. “Я ждал – и обманывался: и в этих постоянных ошибках чёрные чулки Клэр, её смех и глаза соединялись в нечеловеческий и странный образ, в котором фантастическое смешивалось с настоящим и воспоминания моего детства со смутными предчувствиями катастроф…” [5. C.73]. “Экзистенциальный” герой М.Пруста подчёркивает иллюзорность любви, когда говорит, что любовь всегда начинается не с женщиной, а с “куклой, сидящей в нашем мозгу” [6. C.224], - искусственным созданием, ничего общего с реальной женщиной не имеющим. “Мы скульпторы, - пишет Пруст. – Мы стремимся вылепить из женщины статую, совершенно не похожую на женщину, какой она перед нами предстала” [7. C.11]. Момент идеализации в отношении Николая к Клэр действительно силён, что осознаёт и сам герой. Произвол воображения играет с ним злую шутку. В действительности поэзия оборачивается прозой, чистое юношеское чувство – обыкновенным адюльтером. Привязанность Николая к Клэр держится, в основном, стремлением удержать ускользающее. Любовь помогает герою выжить, преодолеть все испытания, но – по иронии судьбы – момент реализации любви для него становится самым большим испытанием. Поразительно, но Николай не становится счастливым, воссоединясь с Клэр, напротив, он ощущает дискомфорт, понимая, как глубока пропасть между тем, что есть, и тем, к чему он так долго стремился: “Туманные глаза Клэр, обладавшие даром стольких превращений, то жестокие, то бесстыдные, то смеющиеся, - мутные её глаза я долго видел перед собой; и когда она заснула, я повернулся лицом к стене, и прежняя печаль посетила меня; печаль была в воздухе, и прозрачные её волны проплывали над белым телом Клэр, вдоль её ног и груди; и печаль выходила изо рта Клэр невидимым дыханием. Я лежал рядом с Клэр и не мог заснуть; и, отводя взгляд от её побледневшего лица, я заметил, что синий цвет обоев в комнате Клэр мне показался внезапно посветлевшим и странно изменившимся. Тёмно-синий цвет, каким я видел его перед закрытыми глазами, представлялся мне всегда выражением какой-то постигнутой тайны – и постижение было мрачным и внезапным…” [5. C.12-13].

Герой приходит к финалу отношений с возлюбленной с грузом неосуществлённых надежд, нереализованных ожиданий и пустотой разочарования. В произведении Г.Газданова оказывается жизнеспособной некая условная мифологическая модель, оригинально трансформированная, но всё же в основе своей восходящая к мифу о Пигмалионе и Галатее. Подобно древнему скульптору, Николай создаёт и лелеет в душе прекрасный образ возлюбленной, он привязан к своему созданию, очарован им. Но настоящая Клэр столь же мало напоминает идеал, как и оживлённая богами Галатея. Стремление реализовать в жизни свои мечты оказывается всего лишь погоней за миражами. Иллюзии похоронены, мир поворачивается к герою своей привычной, скучной стороной. “Постигнутая тайна” не манит, и Николаю остаётся только бесплодно сожалеть о прошлом и испытывать ставшее уже привычным чувство “прозрачной печали”.

Всей историей жизни главного героя Г.Газданов доказывает, что сценарий бытия не определяется человеком, в жизни господствует случай, и человек не в силах подчинить себе неумолимую реальность. Знания индивида о мире, других и о себе конечны, относительны. Скорлупа другого “я” непроницаема для вторжения чужого сознания, противится попыткам реконструкции её в соответствии с чужими представлениями и приспособления к чужим масштабам. Убеждённость Газданова в правоте мифа о Пигмалионе и Галатее связана с осознанием незавершённости и относительности всех знаний человека о мире. Диалог с другим сознанием оказывается фикцией, он не получает отклика в другом “я”, зависает в пространстве.

Безусловным достижением Г.Газданова как художника можно считать не столько создание широких эпических картин и впечатляющих, характерных персонажей, сколько сотворение гармоничного в своём единстве, поражающего богатством оттенков, сложного и многомерного психологического строя личности, способной сохранять в полном противоречий мире свою внутреннюю свободу и всю полноту человечности.

Примечания:

1. Федякин С. Ледяное одиночество: Материалы к творческой биографии Гайто Газданова // Независимая газета. 1996. 6 декабря.

2. Затонский Д. Художественные ориентиры ХХ века. М., 1983.

3. Хайдеггер М. Разговор на просёлочной дороге. М., 1991.

4. Там же.

5. “Вечер у Клэр” цитируется с указанием страниц по: Газданов Г. Вечер у Клэр // С того берега: Писатели русского зарубежья о России. Произведения 20-30 гг. Кн. II. М., 1992.

6. Днепров В.Д. Черты романа ХХ века. М.; Л., 1965.

7. Пруст М. Пленница / Пер. с фр. Н.М.Любимова. М., 1993.

L.V. Matantseva

GAZDANOV’ S EARLY PROSE IN ACCORDANCE TO AESTHETIC AND POETIC OF EXISTENCIALISM